— Стол — бабушки, — мягко произнесла Инна. — Я у него не толкаюсь.

— Посмотрим, — Лада улыбнулась уже почти по-человечески. — Главное — не перепутай свою тарелку с чужой.

Она ушла лёгким шагом, плечи пружинили, будто под кожей ходили кошачьи мышцы. Инна выдохнула, поймала себя на том, что пальцы сжали ручку до белых костяшек, и расхохоталась почти беззвучно. Ну здравствуй, местная королева. Будем знакомы.

— Не бойся её, — Фрося возникла рядом внезапно. — Лада добрая, как кошка, которая мышей любит. До первой крови мягкая, потом — как пойдёт. Ты свою миску держи крепко да не завидуй. Зависть — это ложка с дыркой, ничем не зачерпнёшь.

— Не боюсь, — честно ответила Инна. — Я ленивых боюсь. А она — не ленивая.

— Тогда и договоритесь, — резюмировала Фрося и, подхватив второе ведро, понесла его, как портрет на праздник. — Пошли, чайник ждёт.

– --

Совет вышел странно спокойным: решили резать петли, ставить дозоры, разговаривать в первую очередь. Инну слушали не вежливо — внимательно. Она описала запахи у реки, чужие ботинки, металлический привкус. Ульяна пару раз кивнула. Савелий сказал: «Понимаешь меру — жить будешь долго». Лада молчала, слегка склонив голову; когда Инна закончила, сказала одно:

— Слышит. Но пусть не бежит. — И перевела взгляд на Данилу: — Ты — следи.

— Следю, — миролюбиво отозвался он. — Не волнуйся, Ладушка, не упущу.

Слово «Ладушка» прозвучало без насмешки — как старая привычка. Инна никак не отреагировала, хотя внутри лёгкое, холодное перышко шевельнулось — не ревность, нет, включение внимания.

После совета они быстро расползлись по делам. Инна — с Артёмом, Данилой и Кириллом — к речной тропе. Лес был не сумрачный — собранный. Он шуршал, как мастерская: тут пилят, там точат, где-то вдалеке вяжут узел. Воздух пах ладаном хвои, холодным камнем и птичьей пылью. И поверх — тонкий химический шлейф, как в коридоре поликлиники.

— Слева, — тихо сказала Инна, и Артём кивнул, даже не удивившись.

Они нашли не петлю — коробочку из зелёного пластика, прикрученную к сосне на уровне груди. Рядом — небольшое блюдечко с серой пористой губкой. От неё тянуло чем-то сладко-гнилым, пристающим к зубам.

— Камера, — сказал Кирилл, недовольно. — И приманка.

Данила снял коробочку ловко, без резких движений, будто боялся спугнуть мысль. На крышке — чёрное стекло, под ним глазок.

— Наши снимать не станут, — сказал он, и в голосе была не злость — усталость. — Это чужие. Но уже не хулиганы — с умом лезут.

— С умом — это сиди в своём городе и умничай, — резко отрезал Артём. — Лес — не театр.

Инна понюхала губку осторожно — и отдёрнула: сладость била в глаза, как духи в маршрутке.

— Химия, — сказала. — И кровь. Старая. Смешанная.

— Видать, поливают, — поморщился Кирилл. — Чтобы тянуть. Гадость.

Они упаковали находку в мешок, как улики; Артём метил карту: «ещё одна точка». Инна стояла рядом и чувствовала, как в ней собирается тугая пружина — не страх, действие. Не дать воткнуть иглу в этот лес. Не дать проколоть, как подушку.

— Ты снова щуришься, — заметил Данила. — Как тигр перед прыжком. Давай без прыжков пока. Мы — рядом.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Я не прыгаю. Я — стою.

— Иногда стоять труднее, — согласился Артём. — Пошли.

– --

Дом встретил их сухим теплом и запахом пыли, которую солнце подняло с подоконника. Инна на ходу замесила пшённую кашу с тыквой — сладко, густо; Артём ругался на гвозди, не ругая, Данила пытался починить дверную ручку и одновременно рассказывать историю, как Матвей в юности решил «умом обойти кота», а кот обошёл Матвея по забору.

— Ты вечно делаешь два дела сразу, — заметила Инна, вынимая из печи чугунок. — А потом дела обижаются.

— Дела пусть обижаются, — примирительно сказал он. — Я — нет.

— И не надо, — вмешался Артём. — У нас и так достаточно тех, кто обижается за двоих.

— Кто, например? — невинно поинтересовалась Инна.

— Лада, — честно ответил Данила, не отводя взгляда. — Она — хорошая. Только не любит, когда меняют расстановку стульев в её доме.

— А я что? — Инна пожала плечами. — Я — не стул.

— И не ковёр, — подтвердил Артём. — Ковёр пыль собирает. Ты — выметаешь.

Она внезапно рассмеялась — так смешно легли их слова. И смех снял напряжение так, как щепотка соли снимает приторность каши.

К вечеру небо перепрошилось тучами. Ветер вывернул краешек занавески и положил на стол новый запах — острый, апельсиново-химический. Инна подняла голову.

— Чувствуешь? — спросила тихо.

— Йод, — коротко ответил Артём. — И… лак? Больничный дух.

Они одновременно вышли на крыльцо. На калитке висела лоскутная ленточка — красная, синтетическая, завязанная тугим узлом. От неё пахло тем самым — аптекой и клиникой, где пол моют до скрипа. На верхней перекладине штакетника кто-то мелко процарапал ножом: «Смотри за дверью».