Она снова толкнула крышку, сильнее, изо всех сил, но камень даже не дрогнул. Ладони заскользили по гладкой поверхности, ногти скребнули по камню, оставляя белые царапины на коже пальцев. Беатриче попыталась повернуться на бок, найти хоть какое-то пространство для манёвра, но плечи упёрлись в стенки, бёдра зажало, и она только извивалась, как червяк в слишком узкой банке, не добившись ничего, кроме новых ушибов.

Это не ловушка — это могила. Её положили сюда, чтобы она умерла. Но она не умерла. Почему?

Беатриче попыталась вспомнить то ощущение — удар ножа, боль, острую и жгучую, как раскалённое железо. Но после боли не было ничего из того, что должно быть. Не было агонии, не было крови, заливающей горло, не было холода, ползущего по жилам. Только темнота, а потом — пробуждение.

Что со мной не так? Вопрос пришёл сам собой, тихий и страшный, как шёпот мертвеца. Паника куда-то ушла, она вдруг стала совершенно спокойной и даже тот факт что сейчас она была замурована в каменном саркофаге родовой усыпальницы де Маркетти — не трогал ее за живое. Она же уже мертва… по крайней мере была.

Она вспомнила последнюю ночь перед этим. Лео смотрел на неё иначе — как на чужую, как на что-то, что притворяется. Нокс шипел, прижимал уши и смотрел на неё жёлтыми глазами, полными недоверия. Лоренцо, её брат, избегал её, уходил в другую комнату, когда она входила. Татуировка под мышкой — Лео сказал, что видит её, но сама Беатриче, как ни пыталась разглядеть в тусклом свете, ничего не увидела. Была ли она там на самом деле, или он просто сказал это, проверяя её реакцию?

Кто я? Беатриче Гримани. Ослепительная Беа. Сестра Лоренцо Костолома. Девушка, которая вырезала глаза врагам и смеялась, когда те кричали от боли. Но так ли это на самом деле?

Она попыталась вспомнить что-то конкретное, что-то чёткое — до Тарга, до корабля, до всего этого. Первое воспоминание в ее жизни — она открывает глаза и видит его обеспокоенное лицо. Тогда он смотрел на нее со страхом и надеждой, совсем не так как в последний раз — холодно и отстраненно. Он сказал, что ее зовут Беатриче Гримани и что она — его товарищ и друг. Что они «откусили больше, чем смогли прожевать» и что этот придурок Альвизе снова втравил их в передрягу, хоть о покойных ничего кроме хорошего не говорят. И что Альвизе жалко, но нужно бежать. Бежать до самого Тарга, а там — прятаться.

Потом ему пришлось все объяснять, потому что она ничего не помнила. Он сказал, что у нее потеря памяти, что она пережила слишком много или это остаточный эффект от Пелены Майи, заклинания отца Северина, но она потом обязательно вспомнит.

Она так и не вспомнила. Она стала вести себя так, как Беатриче, говорить как Беатриче, носить ту же одежду и так же подвязывать волосы, но Беатриче она так и не стала…

Кто я такая?

Мысль пришла холодно и ясно, как лезвие, скользнувшее между рёбер. Беатриче Гримани умерла в Стеклянной Пустоши. Кто же тогда очнулся на руках у Лео?

Воздуха почти не осталось. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, фиолетовые — хотя темнота вокруг не менялась. Беатриче попыталась крикнуть ещё раз, но голос вышел слабым, почти шёпотом.

— … пожалуйста…

Тишина поглотила её слова, как поглощала всё остальное в этом каменном гробу.

Она закрыла глаза — или открыла, уже не было разницы — и положила ладони на крышку над собой. Просто лежала, касаясь холодного камня, который был таким равнодушным к её существованию.

Прости, Лео. За что — она не знала точно. За то, что не умерла по-настоящему? За то, что притворялась быть собой, не понимая, что она уже не та? За то, что даже сама не знала правды?

Я правда думала, что я — это я. Но ты был прав.

Темнота сгущалась, становилась плотнее, заполняла не только пространство вокруг, но и внутри неё. Воздуха не осталось совсем. Лёгкие горели, сердце билось всё медленнее и медленнее, как часы, которые вот-вот остановятся.

Беатриче попыталась вспомнить что-то хорошее — лицо Лоренцо, улицы Тарга утром, запах моря и соли. Но воспоминания были размытыми, нечёткими, как старая фреска, с которой осыпалась краска.

Может быть, я никогда и не была настоящей.

Последняя мысль.

Потом — темнота, ещё темнее, чем прежде, если это вообще было возможно.

Так она умерла в первый раз.

Темнота. Темнота и тишина — вот что она почувствовала, даже не открывая глаз. В этот раз она сразу же поняла, где она и что с ней. Родовая усыпальница де Маркетти, третья ниша справа, гранитный саркофаг. Даже если бы она каким-то чудом пробила крышку или сдвинула ее в сторону — как бы она выдвинула саркофаг из ниши? Изнутри это невозможно. Никак. Она уперлась спиной, напрягаясь, толкая руками крышку, смогла сдвинуть ее в сторону, буквально на дюйм, но не больше — крышка уперлась в край ниши и больше не двигалась. Между крышкой и саркофагом появилась очень узкая щель, из которой бил свет! Настоящий свет, которого она так давно не видела! Она завыла в отчаянной тоске и забилась, расходуя драгоценный кислород и сбивая себе локти и колени в кровь об гладкие каменные стенки…