В его взгляде не было ни насмешки, ни презрения. Был только неподдельный интерес. Я снова упёрся в свою тачку, но теперь во мне тлела новая, совсем иная искра. Искра азарта.

Ломовые мужики, видя, что я не сдаюсь и не жалуюсь, постепенно перестали кидать в мою сторону колкие взгляды. Их молчаливое презрение сменилось таким же молчаливым, но уже уважительным безразличием. Я стал частью пейзажа, ещё одним винтиком в этом адском механизме. И в этом была своя свобода.

Перерыв на обед был объявлен резким, пронзительным гудком парового свистка. Я прислонился к грязной кирпичной стене, чувствуя, как всё тело гудит и дрожит от непривычного напряжения. Ко мне подошёл один из угольных работяг, седой, с лицом, изрезанным морщинами и въевшейся угольной пылью.

— Живой, мальчонка? — совершенно по-простому, на равных спросил он, протягивая мне жестяную флягу. — Прополощи глотку. Рот-то у тебя чёрный, как у трубочиста.

Я кивнул с благодарностью, которая была абсолютно искренней, и сделал большой глоток. Вода была тёплой и отдавала металлом, но на тот момент показалась мне нектаром богов.

— Спасибо, — прохрипел я, возвращая флягу. Голос был чужим, севшим от угольной пыли.

— За что? Коли от работы сдохнешь, Мальцеву придётся искать нового идиота, — работяга сказал это довольно небрежно, но во взгляде читалось одобрение и сочувствие. — Ты чего это ему поперёк горла встал? Обычно такие молодые тут два часа потерпят да с визгом сбегут.

— Видимо, у меня амбиций больше, чем у них, — усмехнулся я, смахивая пот со лба и оставляя на и без того чёрном лице новую грязную полосу.

Старик хмыкнул и ушёл, оставив меня наедине с моими «амбициями», которые на текущий момент сводились к желанию выжить и незаметно для окружающих стереть в порошок пару конкретных личностей.

Обед в фабричной столовой стал новым актом принижения. Пахло дешёвой подкисшей капустой и салом. Рабочие толпились в очереди, получая свою порцию непонятной баланды и кусок чёрного хлеба. Я встал в хвост, чувствуя на себе любопытные и заинтересованные взгляды. Так, пожалуй, всегда бывает, когда в старый, устоявшийся коллектив залетает «новая птица».

Когда моя очередь подошла, повариха с каменным лицом и скрипучим голосом, шлёпнула в мою миску порцию бурды и бросила хлеб.

— С тебя пять копеек, пострел, — небрежно бросила женщина.

Я замер. Денег у меня было немного, отец оставил лишь на самые крайние нужды, рассчитывая, видимо, что всем необходимым меня снабдит его двоюродный братец. Но я и не думал их брать с собой, они так и лежали в ящике, под охраной моих верных солдатиков.

— Мне Лаврентий Матвеевич ничего не говорил про плату, — с невозмутимым видом сказал я.

— А мне до восьмой звезды, что тебе Мальцев говорил! — взвизгнула она. — Не платишь — не ешь! Посторонись, не видишь, народ ждёт!

В животе предательски засосало от голода, а в голове закипала злоба. Идеальный способ добить меня — не дать поесть даже этого адского варева после такой каторжной работы. Где-то сзади раздался чей-то ехидный смешок. Эдик, кто же ещё, он стоял неподалёку с парой таких же тупых приятелей и наслаждался зрелищем.

Я собрался было развернуться и уйти, заливая внутренний огонь ледяной ненавистью, как вдруг чья-то рука протянула поварихе пятак.

— За него. И дай ему нормальный кусок хлеба, а не обрезки какие, — прозвучал спокойный, уверенный голос.

Это снова был Борис Петрович. Начальник цеха. Повариха моментально сменила гнев на милость, забрала деньги и даже улыбнулась ему, подкладывая в мою миску кусок хлеба побольше.

— Да я же пошутила, Борис Петрович! Конечно, конечно…

Я смотрел на мастера, не зная, что сказать. Благодарить? Спросить, зачем? Он опередил меня.

— Садись есть. У меня к тебе разговор будет, — коротко бросил он и отошёл к своему столу.

Я молча проследовал за ним, сжимая в руках свою драгоценную миску. Мы сели друг напротив друга. Он ел быстро и молча, даже не глядя на меня, я же старался есть помедленнее, не желая показывать, насколько я проголодался. А буквально пару дней назад я и предположить не мог, что буду такое охотно уплетать.

— Руки свои покажи, — неожиданно приказал он, закончив есть и отставив от себя пустую тарелку.

Я протянул ему ладони. Ссадины, волдыри, въевшаяся грязь, всё как полагается.

— Доберёшься сегодня домой, смажь гусиным жиром, к утру заживут, — констатировал он. — Лаврентий тебя на уголь поставил?

— Так точно, — кивнул я.

— И зачем он так? Не нравится племянник инженера? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка.

Я немного опешил, и он тоже в курсе, кто я такой. Такими темпами не пройдёт и пары дней, как каждая собака будет знать обо мне. Хотя, что я право, мой же ближайший родственничек Эдуард всем и расскажет, причём наиболее вероятно, что далеко не в лучшем виде, а вот это не есть хорошо, но и с этим разберёмся со временем. Я тщательно прожевал и проглотил кусок хлеба.