Шрифт:
В груди противно ноет, там словно образуется дыра необъятных размеров. Пульсирует, болит как рана, которая затянется совсем нескоро.
— Вика, прекращай, — отрезает грубо Островский. — Ты врешь.
Он в ярости. Челюсти плотно сжаты, на скулах играют желваки. В глазах бешеный ураган эмоций. Даже страшно представить, какой была бы его реакция, не находясь мы в ресторане на глазах у всех.
Наивно было полагать, что мне хватит недели… Теперь уже неважно, сколько потребуется времени, чтобы дышать легко и свободно, без этой рези в солнечном сплетении. Но это лучше, чем испытать такую боль снова, и я упрямо продолжаю настаивать на своем:
— Зачем мне это? Уверена, у тебя наверняка бы нашлось объяснение своему исчезновению, но дело в том, что мне это совсем неинтересно. Мне неинтересен ты.
Последнее сказать сложнее всего, но мне хватает сил, даже сделать акцент на последнем слове.
Не дожидаясь его ответа, я поднимаюсь с места и спешу на выход. Ловлю такси и, не оборачиваясь, ныряю в салон.
Глаза жгут от слез, которые я пытаюсь сдержать, не желая быть слабой даже перед самой собой. И я безумно злюсь! На него — за то, что стал причиной моих мучений. На ту дыру в груди, что и не думает затягиваться, а только расползается шире, выжигая внутренности. И на себя… за глупую и бессмысленную надежду, что он хотя бы попытается меня остановить...
Дома меня сражает усталость. А когда на телефоне вспыхивает его имя, накатывает истерика, которую я уже не могу контролировать. Сильной быть больше не хочется.
Немного успокоившись, я набираю ванную и зачем-то беру с собой телефон. Больше Рома не звонит. И в какой-то момент мне приходится отключить телефон, понимая, что я слишком часто смотрю на него, проверяю наличие пропущенных и новых сообщений, которых нет.
Я закутываюсь в свой халат и, намотав на голову полотенце, бреду в гостиную на диванчик. Настроение настолько ужасное, что даже триллеры не спасают положения. Аппетита тоже нет, но я решаю дать шанс японской кухне и любимой калифорнии с крабом, к тому же я сегодня не ужинала. Но для того, чтобы сделать заказ, мне приходится снова включить мобильный. И в очередной раз расстроиться…
Черт, он позвонил лишь раз и даже не остановил меня! Напоминаю себе об этом снова и снова, когда в голову пробираются сомнения... Я всё сделала правильно!
Загоревшийся экран телефона тут же оказывается в моих руках. Еще никогда я так быстро не реагировала на уведомления. На глазах наворачиваются слезы, когда я читаю о прибытии курьера, о котором уже успела забыть. Господи, какая дура!
Зашвырнув подальше телефон, я иду в прихожую. Замираю у самой двери, чувствуя, как ускоряется мой пульс. И прежде чем открыть, смотрю в глазок.
Конечно же, на лестничной площадке стоит парень в форме с моей едой в руках и тычет пальцем в звонок.
Открывая дверь, понимаю, что теперь меня не заботит даже то, как я выгляжу перед окружающими, а не только перед самой собой. Раскрасневшееся лицо и припухшие глаза — такая мелочь по сравнению с тем, что творится внутри!
Вся надежда на калифорнию и на…
— Ты что здесь делаешь?! — сипло вырывается из меня, когда я вижу мрачного Островского, под напором которого отшатывается бедный курьер. — Поджидал меня здесь?!
— С ним надежнее, — кивнув на паренька в форме, он перехватывает пакеты из его рук и уверенно шагает в мою квартиру, с грохотом захлопывая за собой дверь.
Всё тело каменеет. Ладошки вмиг потеют. А сердце бьется где-то в горле, где колючий ком будто дыхание перекрывает. Я часто моргаю и машу головой, словно до сих пор не верю своим глазам.
— А теперь ты послушаешь меня, — хрипит Островский, не сводя с меня воспаленного взгляда.
20
Не дожидаясь, пока Рома скажет что-то еще, я снова открываю входную дверь и скрещиваю руки под грудью. Всем своим видом транслирую, что ему здесь не рады, на что он недовольно поджимает губы и, черт бы его побрал, шагает на мою кухню!
— Я так понимаю, чай не предложишь? — невозмутимо уточняет он и ставит заказ с едой на стол.
От такой наглости я даже дар речи теряю. Единственное предложение, которое у меня для него есть — что-то вроде «выметайся отсюда, говнюк». Но и это почему-то тоже никак не получается озвучить. Возможно, всё дело в том, что этот самый говнюк слишком решителен и красив, даже несмотря на заметную усталость.
— Вика…
— Не надо, — перебиваю его, тут же обретая дар речи. Просто мне сложно слышать, как он произносит мое имя. Напряженно, но с ощутимым теплом в голосе. — Я уже всё сказала. Твои слова уже ничего не изменят.
— Помню, — цедит раздраженно. — Вика, я был занят. Не звонил, потому что не мог. В офисе завал, всё летит к чертям. Если бы у меня была возможность приехать, то, поверь, я бы с радостью воспользовался ей.
Поджав губы, я качаю головой. Ну, конечно. А чего я еще ждала, кроме как банального «был занят»?