— Дай сюда, — ворчу раздраженно, отбирая у нее махровую тряпку. — Еще полотенца есть?

Пока я оцениваю масштаб проблем и убеждаюсь в том, что воду сверху уже перекрыли, Вика приносит еще пару тряпок и бросает их на пол.

Стянув пиджак, я оставляю его на стиральной машинке и, не потрудившись засучить рукава, с каким-то необъяснимым энтузиазмом бросаюсь ей на помощь.

Так и подмывает спросить, где же ее герой, который тут первым должен быть. Но я молчу. Стиснув зубы, перебарываю злость.

— Вроде бы всё… — устало вздыхает Богданова спустя несколько минут и облокачивается бедрами на край ванны.

Я в этот момент пытаюсь не смотреть на ее блузку, которая каким-то образом намокла и просвечивает кружевной лифчик.

— Твои брюки… — сбивчиво говорит она и отводит в растерянности глаза. — Они мокрые… — сообщает тише.

Ее уточнение сейчас кстати, потому как я решил, что смутило ее совсем другое. Хотя сомневаюсь, что мой вздыбленный пах укрылся от ее глаз. Реакция на нее в мокрой блузке молниеносная.

— Высохнут, — бросаю глухо, без стеснения рассматривая ее в мокрой одежде.

— Я могла бы постирать, но у меня нет сушилки…

— Всё нормально, высохнут. Тебе бы… самой переодеться.

Вика смотрит на свою блузку, пока я борюсь с желанием помочь ей раздеться. Останавливает меня лишь вероятность появления Павла. Даже я понимаю, что это уже будет перебор.

На щеках Богдановой вспыхивает румянец. Она прикрывает грудь руками, а затем и вовсе отворачивается.

Я решаю дождаться ее снаружи, чтобы она смогла спокойно переодеться. Прикрыв за собой дверь в ванную, шагаю в гостиную и непроизвольно дергаюсь от протяжного воя — на меня косится взъерошенный кот.

Под его пристальным взглядом я сажусь на диван. Глаза отвести не рискую. Испытывая внутреннее напряжение, разминаю затекшие плечи и очень жду возвращения Вики.

Появляясь в гостиной в голубом домашнем костюме, она моментально притягивая мое внимание. Богданова берет кота на руки и успокаивающе поглаживает его шерсть, а затем переводит на меня виноватый взгляд.

— Это… мой кот, — шепчет Вика, прижимая мохнатого к груди как щит.

— Да я вроде бы понял, — отвечаю ей, ничерта не понимая на самом деле. Что с ней?

— Пашка… — произносит еще тише, отчего приходится напрягать слух.

— Пашка, — повторяю на автомате, пока в голове происходит какой-то сбой, но потом в ускоренном режиме складывается картина, и меня резко прибивает осознание. — Кот, — стараюсь сказать спокойно, но Вика всё равно вздрагивает и тяжело сглатывает.

Мысль о том, что я мог еще в пятницу провести с ней вечер, а не беситься в одиночестве, меня дико нервирует. Но я стараюсь держать себя в руках. Очень стараюсь…

Я медленно поднимаюсь с дивана и не сводя глаз с Богдановой, надвигаюсь на нее, готовый устроить ее порку за мои к херам растрепанные нервы. Она, что ожидаемо, семенит задом к выходу, намереваясь, как и всегда сбежать.

Первым удирает кот, чему я только рад, а вот лгунью быстро ловлю в дверях и подхватываю на руки под пронзительный визг.

— Роман Сергеевич! — верещит с перепугу, но за плечи мои цепляется стальной хваткой.

От запаха ее тела, прерывистого дыхания и звонкого голоса мозг плавится, опьяняя рассудок.

— После того, как мой язык был у тебя во рту, считаю, ты можешь обращаться ко мне без формальностей, — требую я с нажимом. — По крайней мере за стенами офиса. А мы сейчас… в твоей квартире, — добавляю с ухмылкой.

— Островский! — решает вдруг вспомнить мою фамилию и начинает оправдываться: — Я могу всё объяснить, пусти уже меня!

Не желая тратить времени, которого, итак, утекло немало, пока меня держали за идиота, я снова сажусь на диван, но теперь уже вместе с Викой.

Подмяв ее под себя, нависаю сверху, вязну в голубых глазах и опускаю взгляд к манящим губам.

— Объяснишь… — хриплю мгновенно севшим голосом. — Обязательно объяснишь. После того как я, наконец, окажусь в тебе.

Злость вперемешку с желанием мутит голову. К черту сдержанность, руки трясутся от нетерпения, когда я перехватываю ее бедра двумя руками и грубо раздвигаю, чувствуя, как ее кожа пылает под пальцами.

Моргнув, Вика затихает, чему я несказанно рад, и пугливо косится на мои губы, а затем вскидывает подбородок, глядя на меня с вызовом.

— Не смей меня целовать, — упирается ладошками в грудь и облизывает губы, выдавая свои реальные желания.

Она всегда как еж, который держит шипы заточенными, даже когда дрожит изнутри. А я на грани — злость, желание, напряжение вырываются наружу одним движением.