И тут же, словно в ответ на это коллективное одобрение, его сознание, уже без всякой команды, начало строить новую карту. Не политическую. Not yet. Карту дипломатическую. Он искал не врага, а инструмент. Тот самый «мост», о котором он только что размышлял. Его взгляд мысленного ока, оторвавшись от бездны, устремился к одному из тех жалких клочков суши — к континенту-острову, целиком лежавшему в зоне Луча. К Австралии.

Имя было дано. Абиссальный Союз обрёл концептуальную плоть. Теперь ему требовалось признание в мире, живущем по законам «сухих». И для этого нужен был прорыв. Точечный, точный, неоспоримый. Его цифровое сознание, всё ещё пребывающее в «Комнате Конституции», развернулось подобно гигантскому спруту, раскинувшему щупальца по глобальной сети. Фокус сместился с бездны на один из жалких, по его меркам, островков суши — Австралию.

Он погрузился в цифровую паутину, оплетающую парламент в Канберре. Это был не взлом, не грубое вторжение. Это было тонкое, почти тактильное прощупывание. Его сознание скользило по оптоволоконным артериям, просачивалось через брандмауэры, не оставляя следов, как призрак в системе вентиляции. Он наблюдал.

Перед ним разворачивалась карнавальная картина человеческого тщеславия и глупости. Речи, полные пафоса и пустых обещаний. Пресс-релизы, где за улыбками скрывался страх перед очередным скандалом. Социальные сети — зверинец из показной добродетели и откровенной ненависти. Идеологии — либерализм, консерватизм, зелёные… Для Архонта это был лишь шум, статический фон, маскирующий истинные сигналы. Он отсекал его, как морской житель отсекает шум прибоя, чтобы услышать шёпот добычи.

Его интересовали не слова, а паттерны. Грубые, материальные, неоспоримые следы, которые оставляет за собой власть.

Он анализировал десятилетия голосований. Его внимание привлекали не громкие заявления о суверенитете или правах человека, а скучные, технические билли об инфраструктуре. Кто голосовал за портовую реформу, несмотря на протесты экологов? Кто пробивал финансирование для глубоководных исследований шельфа? Чьи подписи стояли под контрактами на строительство опреснительных заводов? Это были следы прагматизма, отпечатки пальцев тех, кто мыслил категориями ресурсов и логистики, а не химер идеологии.

Он погружался в базы данных комитетов по промышленности и технологиям. Искал связи, не афишируемые в официальных биографиях. Акции, переданные в слепые трасты. Консультационные fees от горнодобывающих гигантов, чьи карьеры пожирали австралийскую землю. Это не было осуждением. Для Архонта это была диагностика. Он искал не морального лидера, а эффективного менеджера системы «сухих». Того, кто понимает язык выгоды и умеет считать.

И тогда он наткнулся на незакрытый гештальт. Архив запросов и слушаний в комитете по науке. Один и тот же вопрос, поднимаемый раз в несколько лет и каждый раз упирающийся в стену отсутствия финансирования и политической воли: «О перспективах освоения энергетического потенциала глубоководных гидротермальных источников». И каждый раз против выступал один и тот же человек, министр финансов, с одним и тем же аргументом: «Нерентабельно. Технологически недостижимо. Слишком большой риск».

Но был и другой голос. Тихий, настойчивый, раз за разом вносивший поправки, требовавший продолжения исследований. Голос, который видел в синеве на карте не барьер, а потенциал. Это был голос министра промышленности и технологий, Роберта «Роба» МакКензи.

Архонт сфокусировался на нём. Он стал собирать цифровой портрет. Выпускник Кембриджа, инженер по образованию. Бывший CEO технологического стартапа, проданного за полмиллиарда долларов. Человек, пришедший в политику не ради власти, а из чувства «разочарования в медлительности системы», как он сам писал в своём блоге десять лет назад. Его электронная переписка, даже зашифрованная, была для Архонта открытой книгой. МакКензи ругал бюрократов, называя их «динозаврами, охраняющими кладбище инноваций». В личных чатах с доверенными советниками он оперировал терминами «дизраптивные технологии», «новая индустриальная революция» и «пост-углеродная экономика».

Именно в этих словах Архонт нашёл искомое. МакКензи не был идеалистом. Он был визионером, но визионером, мыслящим категориями экономического роста, эффективности и технологического превосходства. Он смотрел в будущее, но мерил его в пунктах ВВП, рабочих местах и глобальной конкурентоспособности.

В виртуальном пространстве сознания Архонта образ Роба МакКензи кристаллизовался, обретая ясность. Это был не святой и не герой. Это был прагматик высшей пробы.

Он не верит в богов или демонов, — заключил Архонт, завершая анализ. — Он верит в ВВП. В технологии. В прогресс, который можно измерить на графиках биржевых котировок. У него нет ни веры, ни страха. У него есть интерес. И это делает его идеальным партнёром. С ним можно иметь дело.

Щупальце разума, изучавшее дела МакКензи, мягко отступило. Цель была идентифицирована. Поле подготовлено. Пришло время сеять. И этот посев начался в самый обычный, напряжённый рабочий день.

Роб МакКензи, откинувшись в кожаном кресле в зале для совещаний министерства промышленности и технологий, с полуслухом внимал докладу о перспективах увеличения добычи лития на одном из истощённых месторождений. Его ум, острый и практичный, уже давно прочертил на графике неминуемый спад, и слова чиновника казались ему заклинаниями шамана, пытающегося оживить труп.

Его пальцы механически барабанили по крышке личного планшета — устройства с тройным шифрованием, символа его статуса и доступа к самым закрытым данным. Внезапно барабань прекратился. Экран устройства, только что показывавший повестку дня, почернел. Не просто погас, а стал абсолютно чёрным, бездонным, словно в устройстве открылся портал в открытый космос.

МакКензи нахмурился, его рука инстинктивно потянулась к кнопке перезагрузки, но замерла в воздухе. Из чёрного зеркала экрана на него смотрело его собственное, искажённое и удивлённое отражение. А поверх него, холодным, не мигающим взглядом, смотрел другой человек.