— Почти угадал, — сказал я. — Покушение.

Процедурная.

Глеб Тарасов ненавидел тишину.

На фронте тишина означала, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. Взрыв, атака, засада — неважно что именно, но обязательно плохое. Тишина была врагом. Она была предвестником смерти.

Здесь, в процедурной Диагностического центра, тишина означала примерно то же самое. Ну, может, не смерть. Но точно ничего хорошего.

Он молча отмерял препараты для инфузомата, стараясь сосредоточиться на цифрах и не думать о том, для кого эти препараты предназначены. Бензоат натрия — пятьдесят миллилитров. Фенилацетат — тридцать. Аргинин — двадцать пять. Сложный коктейль для связывания аммиака, который прямо сейчас отравлял мозг человека, лежащего в реанимации.

Человека, который ещё вчера пытался уничтожить их всех.

Александра Зиновьева стояла рядом, проверяя расчёты. Её безупречный маникюр постукивал по планшету. Тук-тук-тук. Раздражающий звук в раздражающей тишине.

— Всё-таки поражаюсь я Разумовскому, — Тарасов не выдержал первым. Голос у него получился глухой, недовольный. Впрочем, у него всегда был такой голос. Профессиональная деформация. — Спасать того, кто хотел нас уничтожить. Это что, какой-то особый вид мазохизма? Или он просто святой? Хотя нет, на святого он не тянет.

Зиновьева подняла голову от планшета. Её идеально подведённые глаза — даже поздним вечером она умудрялась выглядеть так, будто только что вышла из салона красоты, и это бесило Тарасова неимоверно — встретились с его взглядом.

— Я тоже об этом думаю, — призналась она. — Постоянно. С того момента, как увидела Грача на полу. Знаешь, Глеб… иногда я забываю, что мы лекари.

— В смысле?

— В прямом. Хочется дать волю чувствам. Он ведь чуть не убил Ингу. Нашу пациентку. Чуть не подставил Семёна — парнишка и так нервный, а тут ещё этот аудитор со своими проверками. И теперь мы должны стоять тут и готовить ему лекарства? Как будто ничего не было?

Тарасов хмыкнул. Ему нравилось, когда Зиновьева говорила то, что он сам думал. Это случалось редко — обычно она несла какую-то столичную чушь про «протоколы» и «стандарты качества» — но иногда, вот как сейчас, в ней просыпался нормальный человек.

— Мы тут меньше недели, — сказал он, закручивая крышку на флаконе. — Меньше недели, Зиновьева. Оба прошли такой жёсткий отбор, что до сих пор вспоминаю с содроганием. Думал — вот она, элита медицины. Лучшие из лучших. Светочи диагностики. Будем разгадывать сложнейшие случаи, публиковать статьи в «Вестнике Гильдии», ездить на конференции, пить дорогой коньяк и обсуждать редкие синдромы…

— И?

— И что я получил? — он невесело усмехнулся. — Сплошной криминал, интриги, отравления. Менталисты-Кукловоды какие-то. Аудитор-психопат, который травит пациентов. Я, честно говоря, начинаю жалеть, что ввязался. На фронте было проще.

Зиновьева отложила планшет и посмотрела на него. Не с высокомерием, как обычно, а с каким-то… пониманием, что ли.

— Не совпадает с ожиданиями, да? — спросила она тихо. — Я тоже… Я думала, будем сложные диагнозы щёлкать, как орешки. В белых халатах, в красивых кабинетах. Умные разговоры за чашкой кофе. «А вы слышали про случай Мюнхгаузена в Петербурге?» — «О да, коллега, это было феноменально!» А тут…

— А тут война, — закончил за неё Тарасов.

— Война, — согласилась она. — Настоящая война. Только без окопов и автоматов. Хотя, может, с автоматами было бы проще.

Они помолчали. Тишина снова заполнила процедурную, но теперь она была другой. Не враждебной. Скорее, задумчивой.

— Знаешь, — Зиновьева первой нарушила молчание, — когда я увидела его там, в холле, в судорогах… Первая мысль была: «Так тебе и надо, мразь». Прямо так, этими словами. Ужасно, да?

Тарасов пожал плечами.

— Человечно.

— Может быть. Но Разумовский прав в одном, — она взяла со стола готовый пакет с раствором. — Если начнём выбирать, кого лечить, а кого нет — станем как Грач. Будем решать, кто достоин жить, а кто нет. Это не наша работа. Не наше право. Мы не боги. Мы даже не судьи. Мы просто лекари. Наше дело — лечить. А судить пусть другие.

— Философия, — буркнул Тарасов. Но в его голосе не было насмешки.

— Нужно дать этому месту время, — продолжила Зиновьева. — И себе тоже. Мы только начинаем. Всё ещё может измениться. Может, через месяц будем вспоминать эту неделю и смеяться. Ну, или плакать. Но это уже детали.

Тарасов долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул и взял вторую капельницу.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём лечить врага. Надеюсь, этот сукин сын того стоит.

— Надеюсь, всё это того стоит, — эхом отозвалась Зиновьева.

Изолятор. Подвальный уровень.

Подвал больницы был местом, куда нормальные люди старались не заходить.

Не потому, что там было страшно. Ну, то есть, страшно тоже было — полумрак, гудение магических барьеров на грани слышимости, синеватые блики защитных контуров на стенах — но не в этом дело. Просто там находились вещи, о которых лучше не знать. Вещи, от которых нормальному человеку хочется убежать подальше и забыть, что он их видел.