Топот ног по коридору. Грохот распахивающихся дверей. Через холл к нам уже бежали люди в белых халатах — санитары с каталкой, за ними Тарасов и Зиновьева.

— Что случилось?! — Тарасов с разбегу опустился на колени рядом со мной, моментально оценивая ситуацию взглядом опытного реаниматолога. — Судороги? Эпилепсия? Травма головы?

— Гипераммониемия, — отрезал я. — Печёночная энцефалопатия. Острый криз.

— Печёночная?.. — Зиновьева подошла ближе, наклонилась, чтобы лучше разглядеть лицо пациента. И замерла как вкопанная. — Подождите. Это же… это же Грач?!

В её голосе было столько яда, что хватило бы отравить средних размеров слона.

Тарасов тоже пригляделся. Его лицо, и без того не отличавшееся особой приветливостью, окаменело окончательно.

— Точно он, — процедил Глеб. — Он же… козлина! Он…

— На каталку, — перебил я. — Быстро. Живо. Времени нет.

Никто не двинулся с места.

— Зачем? — Зиновьева скрестила руки на груди, и её красивое лицо исказилось гримасой презрения. — Зачем мы должны его спасать? Пусть сдохнет. Туда ему и дорога. Вселенная сама решает свои проблемы.

— Поддерживаю, — кивнул Тарасов. — Одним говнюком меньше — мир станет чище. Естественный отбор в действии.

Я посмотрел на них.

— Знаете что, — сказал я, и мой голос был тихим, но таким, что услышали все. — Я вас понимаю. Правда понимаю. Грач — мерзавец. Он пытался уничтожить всё, что мы строим. Он заслуживает наказания. Но не смерти от болезни, о которой он даже не знал.

Я поднялся на ноги, не отпуская голову Грача.

— Мы — лекари. А не судьи или палачи. И уж тем более не боги, решающие, кому жить, а кому умирать. Мы лечим всех. Тех, кого любим, и тех, кого ненавидим. Потому что в тот момент, когда мы начнём выбирать, мы перестанем быть лекарями. Мы станем чем-то другим. Чем-то, чем я становиться не собираюсь. И вам не позволю.

Пауза.

Зиновьева отвела взгляд первой. Потом Тарасов.

— Чёрт, — буркнул Глеб. — Ненавижу, когда вы правы.

— На каталку его, — повторил я. — И в реанимацию. Бегом.

— Красиво задвинул, двуногий! — восхитился Фырк, пока санитары перекладывали бессознательного Грача. — Прямо речь на вручении Нобелевской премии по гуманизму! Я чуть не прослезился! Хотя, если честно, я бы на их месте тоже засомневался. Грач реально тот ещё подарочек…

Мы понеслись по коридору. Каталка грохотала колёсами по мраморному полу, Тарасов на бегу проверял пульс, Зиновьева уже доставала из кармана телефон — предупредить дежурную смену.

— Глюкоза! — командовал я. — Десять процентов, литрами! Нужно остановить катаболизм, пока его собственные мышцы не добили его окончательно!

— Поняла! — отозвалась Зиновьева.

— Бензоат натрия! Аргинин! Нужны препараты, связывающие аммиак!

— Бензоат есть в укладке! — крикнул Тарасов. — Аргинин… не уверен!

— Найти! Достать! Украсть, если понадобится!

Двери реанимации распахнулись перед нами. Дежурная бригада — три медсестры и молоденький ординатор, которого я не помнил по имени — повскакивали с мест.

— Острая гипераммониемия! — я уже стягивал перчатки, чтобы надеть стерильные. — Недостаточность цикла мочевины! Где препараты?

Следующие сорок минут слились в один непрерывный поток действий.

Мы ставили катетеры — в обе руки, в подключичную вену. Лили глюкозу — литр, второй, третий. Вводили бензоат натрия — медленно, под контролем давления. Боролись с судорогами — диазепам, потом ещё диазепам, потом фенитоин, когда диазепам перестал справляться.

Команда работала молча и зло. Без обычных шуточек и подначек. Они делали своё дело профессионально и качественно, но в каждом движении читалось: «Мы делаем это не для него. Мы делаем это для тебя, шеф. Потому что ты попросил».

И я был им за это благодарен.

— Аммиак падает, — доложила Зиновьева, глядя на монитор. — Был четыреста двадцать, сейчас триста восемьдесят.

— Хорошо. Продолжаем инфузию.

— Судороги прекратились, — добавил Тарасов. — Давление стабильное. Сатурация девяносто шесть.

— Отлично.

— Двуногий, — Фырк, который всё это время сидел на спинке кровати и внимательно наблюдал за происходящим, наконец подал голос. — Ты же понимаешь, что он очнётся и снова попытается тебя укусить? Он не из тех, кто испытывает благодарность. Скорее наоборот — разозлится, что ты видел его слабым.

— Пусть попробует, — я проверил зрачки Грача. Реагируют на свет. Медленно, но реагируют. Это хорошо. — Пусть попробует укусить без аммиака в мозгах. Может, выяснится, что он не такая сволочь, какой был всю жизнь. Может, это болезнь делала его таким.

— А может, он просто сволочь, которая вдобавок ещё и больна. Такое тоже бывает, знаешь ли.

— Бывает. Но это уже не моя проблема. Моя проблема — поставить диагноз и назначить лечение. Что я и сделал.

К концу часа состояние Грача окончательно стабилизировалось. Уровень аммиака упал до двухсот — всё ещё высокий, но уже не критический. Судороги прекратились, давление держалось на приемлемых цифрах, сердце билось ровно и уверенно.