Он закашлялся, выплёвывая кровь. Шпак бросился к нему, подхватил под плечи, помог сесть.

— Ты идиот, — сказал он. — Ты чёртов идиот, Игнатий. Ты чуть не сдох.

— Но не сдох же, — Серебряный снова улыбнулся. Кровь на зубах делала эту улыбку жуткой. — Значит, было не зря.

— Тебе в больницу надо. Наверх. К Разумовскому.

— Потом. Сначала — доложить. Мы нашли его, Леонид. Мы нашли эту сволочь. Теперь ему не спрятаться.

Шпак хотел возразить. Хотел сказать, что здоровье важнее, что доклад подождёт, что нельзя так рисковать жизнью ради какого-то следа. Но посмотрел в глаза напарника — и промолчал.

Потому что понял: Серебряный прав.

Они нашли Архивариуса. Впервые за много месяцев охоты — нашли.

И это меняло всё.

Когда я закончил рассказывать, в кабинете повисла тишина.

Не та уютная тишина, которая бывает между старыми друзьями. И не та рабочая тишина, которая бывает, когда люди обдумывают услышанное. Нет, это была тишина совсем другого рода.

Тяжёлая. Давящая. Как грозовая туча, которая вот-вот разразится молнией.

Мышкин сидел неподвижно, сцепив руки на коленях. Лицо — маска. Профессиональная маска следователя, который выслушал показания и теперь просчитывает варианты. Я знал этот взгляд. Видел его много раз. Обычно после такого взгляда кому-то становилось очень плохо. И этот кто-то, как правило, сидел в наручниках.

Шаповалов…

Шаповалов выглядел так, будто я только что ударил его. Снова. В третий раз за эту ночь. Сначала диагноз сына. Потом новость о том, что сын травил себя всю жизнь. Теперь — это.

— Нет! — он вскочил с кресла так резко, что чуть не опрокинул его. Начал метаться по кабинету — из угла в угол, как зверь в клетке. — Нет, Илья! Этого не может быть! Игорь… Денис… да, он озлоблен. Да, он полон желчи. Да, он ненавидит весь мир, включая меня. Но убийство?! Хладнокровное отравление пациентки?! Я не верю! Просто не верю!

— Ой, как интересно! — Фырк, который до этого молча наблюдал за происходящим с моего плеча, оживился. — Папаша в отрицании! Классическая первая стадия! Сейчас будет торг, потом гнев, потом депрессия, потом принятие. Или нет, подожди, я путаю. Сначала гнев? Или торг? А, неважно! Главное, что представление продолжается! Двуногий, у тебя попкорна нет случайно? Нет? Жаль. Такое шоу — и без попкорна. Варварство!

Я мысленно шикнул на него. Опять не время.

— Игорь Степанович, — голос Мышкина был сухим, профессиональным, без тени сочувствия. Он включил режим следователя, и в этом режиме эмоции были лишней переменной. — За десять лет его путешествий и жизни с такой болезнью психика могла измениться. Необратимо. Вы сами слышали диагноз — хроническое отравление мозга аммиаком. Органическое поражение. Это не характер, это физиология. Плюс накопленная обида, ненависть, чувство несправедливости… Мотив у него был. И возможность тоже.

— Но это мой сын!

— Именно поэтому вам так трудно это принять, — Мышкин говорил спокойно, размеренно. — Я понимаю, Игорь Степанович. Правда понимаю. Но моя работа — искать истину, а не утешать родственников. Истина бывает жестокой. Часто — жестокой. Почти всегда, если честно.

Шаповалов остановился у окна, спиной к нам. Его плечи поникли. Он вдруг показался мне очень старым. Не тем железным хирургом, которого я знал много лет, а просто уставшим пожилым человеком, которому выпало слишком много испытаний за одну ночь.

— Я не хочу в это верить, — сказал он глухо. — Это слишком. Сначала болезнь. Теперь это. Что дальше? Что ещё вы мне скажете? Что он серийный убийца? Что он ел младенцев на завтрак?

— Ну, насчёт младенцев не уверен, — пробормотал Фырк. — Он же белок не переносит. Хотя, с другой стороны, если их хорошенько проварить…

— Фырк, блин! —я мысленно врезал ему подзатыльник. Есть вещи, о которых шутить нельзя даже ему. — Разошелся! Угомонись…

— Мы никого не обвиняем голословно, — сказал я вслух. — Презумпция невиновности работает, пока не доказано обратное. Корнелий Фомич здесь именно за этим. Я лечу тело, он ищет правду. Каждый делает свою работу.

Я достал из кармана флешку и положил на стол.

— Здесь видеозапись с камеры в палате Инги. Грач зашёл к ней на двенадцать минут. А потом у неё начался криз. Вышел, тщательно вытер руки, съел яблоко. Его фирменный жест после стресса — пектин связывает токсины. Совпадение? Может быть. Но слишком много совпадений для одного человека.

Шаповалов резко обернулся.

— Видеозапись — не доказательство! Он мог просто зайти проверить пациентку! Он же аудитор, это его работа!

— Мог, — согласился я. — Поэтому Корнелий Фомич и проведёт расследование. Осмотрит палату, опросит персонал, изучит улики. Если Денис невиновен — это выяснится. Если виновен — тоже выяснится. В любом случае, правда выйдет наружу.

Мышкин взял флешку со стола и убрал во внутренний карман мундира.

— Начну с осмотра палаты, — сказал он, вставая. — Потом допрошу дежурных медсестёр и охрану. И… — он помедлил, глядя на Шаповалова, — и допрошу подозреваемого, когда он придёт в сознание.

— Он мой сын, — голос Шаповалова сломался.

— Он подозреваемый в покушении на убийство, — мягко, но твёрдо ответил Мышкин. — Я понимаю, что вам тяжело, Игорь Степанович. Правда понимаю. У меня тоже есть… племянники. И если бы кто-то из них… — он не договорил, покачал головой. — Но закон одинаков для всех. Даже для детей заслуженных хирургов. Даже для больных детей заслуженных хирургов.