Из гущи зелени показалось трехэтажное оштукатуренное строение, покрытое жестяной, слегка покатой крышей. Выцветшая красная табличка сообщала, что функции его остались прежними. Дом отдыха.

Давно я тут не был.

За забором по-прежнему жил своей обособленной жизнью сад. На вид обыкновенный, каких множество «по этой ветке». Всего ничего — деревца да кусты, несколько бетонных дорожек с фонариками, клумбочка бегоний, оттененных серебристым крестовником, скамейки. Этот сад всегда стремился быть анклавом в анклаве, выпав из природы и истории, и жить потаенно, по собственным законам. Словно наперекор всей эпохе, всем тем временам, что пытались его упразднить и спихнуть вместе с домом в прошлое. Он был, пожалуй, более влажен, чем остальной лес, хотя сосны в нем росли такие же, как за оградой, рыжие и кривые. Летом здесь можно было посидеть на лежаке или раскладушке, а то и прямо на мягкой траве, усыпанной колючими шишками. Было многолюдно и шумно. Жизнь бурлила.

Калитка, к счастью, открыта. Пересекаешь сад — и ты уже на веранде. Всего пара шагов, хотя в детстве казалось, что далеко.

На этой дорожке я учился ходить. От калитки до веранды и от веранды до калитки. Большое путешествие. Это здесь, в одной из проволочных мусорных корзин, я обнаружил дохлого голубя. Он смотрел на меня открытыми глазками. Я с криком убежал и еще много дней избегал этой аллейки. Предпочитал слалом между деревьями. Или собирание шишек в пластмассовое ведерко. Пани Стефа научила меня выкладывать на земле портреты из шишек и мха. Например, портрет пана Абрама. Из красных шариков рябины получались отличные глаза. Пан Абрам глядел приветливо, у него были уши из листьев и зеленые щеки. Потом прошел дождь, и на следующий день от пана Абрама мало что осталось. Пан Леон предпочитал стругать лодочки из мягкой сосновой коры. Вполне мужское занятие. Раз-два. Швейцарский перочинный ножик мелькал в его руках, потому что только пану Леону разрешалось стругать лодочку. Малыш непременно поранится. Он должен получить профессию! Вырастешь — станешь инженером-корабельщиком. Мачту сделаем из палочки, вот, смотри. И паруса. Из чего бы нам сделать паруса? Можно из газеты, но газеты пану Леону всегда было жаль, поскольку он чего-то в ней еще не прочитал, и мои лодочки вечно оставались без парусов и в конце концов канули на дно мешка с коллекцией палочек и полевых камней.

Я прошагал по тропинке, отвернувшись в том месте, где в мусорной корзине мог лежать тот мертвый голубь. Входная дверь закрыта. Звонок, видимо, не работает, во всяком случае, на его зов никто не явился. Казалось, все здание погружено в сон. Окна захлопнуты, на террасе никого, пустые балконы. Погода неустойчивая, так что даже на веревках ничего не сушится, лежаки сложены, чтобы не намокли.

Остается черный ход. Как-то глупо — заходить с черного хода. Словно незваный гость. Но не стоять же тут до скончания века?

— Вы к кому?

Этим вопросом она застала меня врасплох. Выросла, точно из-под земли, хотя наверняка пришла по одной из аллеек. Кажется, дверь в столовую приоткрыта? Почти неразличимая в сером твидовом костюме. Похожая на восковую куклу. Кривая и сухонькая, она ходила, отклоняясь назад и выставляя вперед бедра. Рыжая, завитая кудельками голова беспокойно подрагивала, точно у белки, она посматривала на меня искоса, то одним глазом, то другим. Бледность кожи прикрыта румянами. Узкие сухие губы ярко накрашены кармином. Она то и дело проводила по ним кончиком языка, словно желая убедиться, что они по-прежнему на своем месте.

— Я? К себе, — пробормотал я.

— К себе? — Она явно возмутилась. — Это дом отдыха.

Она встала так, чтобы загородить своей тщедушной фигуркой ступеньки крыльца. Я притворился, что не замечаю их.

— Знаю и хотел бы войти внутрь.

— Почему вы хотите войти? — Она мне не доверяла.

— Я здешний, — не нашел я другого объяснения. — Я тут когда-то жил.

— Жил? Что значит — жил? А кто вы? Я вас здесь раньше не видела.

— Давно, я здесь давно был. — Это прозвучало неубедительно.

— Что значит давно? Насколько давно?

— Ну, когда-то. — Я почувствовал себя неловко. Теперь она разглядывала меня еще пристальнее. Похоже, не поверила.

— Ничего не понимаю. — Она беспомощно покрутила беличьей головой. — Я уже ничего не знаю. Кто сказал, что вы тут жили?

Я развел руками. Старушка тоже была недовольна.

— Не понимаю, — смешалась она.

— Что же нам теперь делать? Еще открыто? Директор на месте?

— Директор? Какой директор?

Уж не шутит ли она, подумал я.

— Ну, начальник… — Я беспомощно развел руками. — Наверное, занят?

— Директор? — Старушка по-прежнему не понимала, о чем речь. — А! Этот! — сообразила она. На ее нарумяненном лице возникла улыбка. — Он сидит там, в кабинете. А вы к нему? — Она снова преисполнилась подозрений.

— Да, — твердо заявил я.

— Тогда я сейчас, сейчас посмотрю. Я ему скажу. — Она повернулась вокруг своей оси и, как ни в чем не бывало, зашагала прочь.

В конце асфальтовой дорожки появилась еще одна фигура. Опирающаяся на палку, еще меньше первой, в светлом плаще и полотняной шляпке, натянутой глубоко на уши. Из-под нее торчал только узловатый нос, кривой, точно корень. Вылитая пани Теча. Она не могла не появиться. Родная душа в саду. Слившаяся с пейзажем. Если бы не она, и сад, и дом растаяли бы подобно чистому туману. Она была здесь всегда. Старше всех. Такая старая, что уже вне времени.

Первая старушка направилась к ней. Я пошел следом. Если это действительно пани Теча, я наконец смогу войти в дом. Пани Теча за меня вступится. Объяснит ситуацию, замолвит словечко, и я смогу снять комнату. Пани Течу тут все знают.

Они не обращали на меня внимания.

— Маля? — воскликнула пани Теча. Благодаря ей я узнал имя первой старушки. — Где ты была? Я тебя в лесу искала, представляешь?

— Я все время была здесь. Вообще отсюда не уходила, — начала защищаться пани Маля. Видимо, пани Течи она побаивалась.