Я медленно поднялся наверх, на цыпочках, опасаясь неуместности любого мало-мальски отчетливого звука. Но несмотря на все предосторожности, шаги гулко отдавались в коридоре, отражаясь от стен глухим эхом. Издалека донесся громкий смех доктора Кана. Будь здоров, молодой человек! Тут и минуты покоя не дадут. Сейчас его навестит пани Ханка. Кашель пана Хаима. Расставят с паном Абрамом на террасе шахматы. Стаканчики. Сын прислал пану Абраму из Швеции бутылку коньяка. Ритмичное постукивание о край плинтуса. Это снизу. Пан Даниэль идет на прогулку. Они беседуют с бабушкой о литературе и революции. Пан Даниэль тоже сидел с дедом в одной тюрьме. Теперь бабушка ведет его под руку. С другой стороны пани Марыся с освенцимским номером под радостно-цветастым платьем. Пан Хенек с искусственной челюстью. Доктор Каминьская, тот человек без руки. Столько людей и одна судьба. Так говорил пан Леон, когда ему уже не хотелось ссориться с паном Абрамом. Наша единая судьба, но мне-то что, кто станет переживать из-за судьбы, если нас ждет прогулка в лесничество и я стану бегать между соснами в полной уверенности, что все это навсегда. Наша единая судьба. Пан Абрам соглашается с паном Леоном. К чему препираться? Доктор Кан смеется своим звучным голосом. Как-нибудь выдержим. А что нам остается?

Вот комнаты второго этажа. В ряд. Каждая пять шагов в длину и четыре в ширину, разве что достанется люкс. Открытые настежь двери. У шкафа скатанный коврик. Стол, кремовая скатерть, кремовые занавески на окне. На кровати аккуратно сложенное клетчатое одеяло. Пышно взбитая подушка. Накрахмаленное белье, тоже сложенное стопкой, рядом с одеялом или на нем. Тумбочка, на ней вязаная салфетка, ночник грибочком и ваза с веточкой вереска. Таз, стакан в подстаканнике, тарелка, ложка, вилка и нож. Полочка для тапочек, вешалка и стойка для зонтиков. Комната пани Течи и пани Мали. А за ней моя, та, где мы когда-то. Та же мебель, та же рухлядь. Та же подстегивающая тишина, которую я предвкушал, когда все укладывались на лежаках в саду и замирали в лучах летнего солнца.

С разбросанных по столу фотографий глядели знакомые лица. Вот дядя Шимон и бабушка заговорщицки подмигивают мне, словно прогульщики, которых застукали на романтической прогулке во время урока математики. Словно они не до конца застыли, словно замерли на полпути между жизнью и смертью. Остановленные в танцевальном па, а толстяк с портфелем, который жадно смотрел на бабушку, провожает их взглядом, желая убедиться, что они не вышли за пределы кадра, тогда как сам он неподвижен, врос в тротуар с повернутой назад головой. И только округлая шляпа еще больше сползает ему на глаза, а тяжелое пальто, особенно выдающее течение времени, будто дымок, описывает круг над куском опустошенного пространства.

Я снова сложил их стопками. Бабушек, дядей Шимонов, дедушку, родственников и свойственников, друзей семьи. Быть может, пора всех их здесь оставить? Идеальное место, лучшего для них не найти. Когда и меня не станет, они на бумажных карточках превратятся в безвестную толпу из прошлого, скопище чужих неразличимых лиц, словно на портретах, которыми за гроши торгуют на блошиных рынках. А так — будут себе спокойно лежать на дне ящика в одной из тумбочек, от которой я на всякий случай оторву ручку, чтобы никому из постояльцев не пришло в голову в нее заглянуть. Или, лучше, закопаю их на дне балки, куда мы с паном Леоном, в предвкушении грядущей славы, ходили искать динозавров. Там уж точно никто не найдет, их прикроет и укутает одеяло легкого песка. Отведу их туда.

Потом я на мгновение остановился у окна, вглядываясь в поредевшую зелень сада. На улице было еще совсем светло, и теплый свет ложился на траву нежной складкой. За лысеющими стеблями открывался вид на близкий лес, и солнце осторожно клонилось к поросшей вереском поляне. Резкий послеполуденный аромат песка и нагретой коры, диких трав и полевых цветов проникал внутрь пансионата, невзирая на здешние, домашние, запахи. Мир дышал глубоко, мощными глотками смолистого воздуха, а жизнь во всех ее проявлениях била отовсюду, не обращая внимания на потухшие люстры и пригашенные бра, словно желая отомстить старым стенам за всю их нищету и немощь и поглотить целиком и полностью, не оставив ни малейшего дуновения памяти.

Пан Якуб ждал на крылечке. Стоял, чуть склонившись на один бок, и сосредоточенно ковырял палкой в большом цветочном горшке. Снова и снова подносил ее к лицу и внимательно исследовал консистенцию прилипших к кончику комочков глины. Меня он заметил, только когда я в конце концов вышел из дома, и с уважением посмотрел на мой маленький рюкзак.

— Наконец-то вы решились, в последний момент. Я уж было собирался оставить вас тут и идти на станцию, — ворчливо заметил он.

Пан Якуб был явно тронут, торжествен и смущен, и пытался скрыть это под привычной маской безразличия.

— Сперва присядем на минутку, — попросил он. — Перед дорогой. Старинная русская традиция. Вроде чаепития.

Мы развернули два стула лицом к саду, словно в театре. Пан Якуб поудобнее вытянул ноги. Достал из кармана пальто несколько мятных леденцов. Пересчитал их на ладони и отсыпал мне половину.

— Грустно со стариками, верно? — Он не ждал от меня ответа. — А впрочем, вы ведь сюда все равно только на пару дней… Проездом…

Проездом, молодежь всегда в движении. Вероятно, это он хотел добавить. Хорошенькое «проездом». Пара дней, несколько минут, а остался на всю жизнь. Иначе и быть не могло. Сюда меня привезли на первые летние каникулы. И этот дом, этот лес, пахнущий шишками, эта их судьба стала также и моим уделом. От него уже не убежишь.

— Я вот еще что хотел вам сказать, — прохрипел пан Якуб. Все же он болен. Как этот его реб Шпицер. Больше я его не увижу. Когда-нибудь вернусь, а может, и нет, кто знает, но одно ясно — его тут уже не будет, а значит, я не встречу ни одной родной души.