При упоминании Любавы я внутренне напрягся, но вида не подал. Почему-то сердце заколотилось активнее. Прежнему Елисею Любава нравилась? Первая любовь? Надо будет потом разузнать.

Морозов помолчал, давая мне переварить очередной кусок информации, затем поднял третий палец.

— Третий факультет — Тайной Разведки, — голос его стал тише, но от этого не менее звучным. — Там учат другому. Слушать, ждать, взаимодействовать с информацией. Языки, шифры, маскировка, артефакты слежения. Взлом магических защит. Умение стать тенью. Выпускники являются глазами и ушами Империи за её пределами. Они работают при дворах, в чужих землях, в тавернах и борделях, среди купцов и нищих. Они собирают информацию, от которой зависят жизни тысяч.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Там больше всего ценят хитрость. И умение молчать! — он выдержал паузу. — Факультетом уже двести лет руководит род Новаторских. Сам понимаешь, просто так туда не попадают.

Четвёртый палец поднялся, и в комнате словно бы стало прохладнее. Хотя, может, мне показалось.

— И четвёртый факультет — факультет Тайного Дознания, — Морозов произнёс это так, что Яромир рядом со мной едва заметно поёжился. — Мой факультет.

Я замер. Отец одобрительно кивнул, словно ждал этой минуты.

— Что изучают у меня? — Морозов усмехнулся одними уголками губ. — Правду. Учат отличать ложь от истины. Допрашивать так, что человек сам расскажет то, о чём боялся думать. Магические методы поиска истины, ментальные атаки, сыворотки, анализ улик, психология. Мы лезем в самые тёмные уголки человеческой души. И вытаскиваем оттуда то, что нужно Империи.

Он подался вперёд, и его глаза, и без того светлые, словно вспыхнули. Было видно, что этот человек гордится своим факультетом.

— Контрразведка. Расследование государственных преступлений. Выявление заговоров. Шпионы, изменники, враги внутри — это наша забота. Стиль обучения у нас суровый. Вымётывать, просеивать, пытать если придётся. Ментально. Выпускники внушают трепет даже союзникам. Потому что все знают: тайный дознаватель видит тебя насквозь.

Он откинулся обратно, и напряжение в комнате чуть спало.

— Так что, Елисей, — Морозов снова посмотрел на меня с прищуром. — Куда ты пойдёшь, когда поступишь?

Отец вмешался в разговор, подался вперёд:

— Так ведь у него дар ещё не проявился, Кирилл Матвеевич. Вот в чём загвоздка-то.

Морозов нахмурился.

— Не проявился? В восемнадцать лет? — он окинул меня долгим, изучающим взглядом. — У Ярославских всегда огонь был. Родовое благословение. А тут…

— Я знаю, — отец развёл руками. — Потому и позвал тебя. Сам посмотри. Есть ли у него редкий дар?

Морозов молчал с полминуты, и эта тишина давила. Он испытующе смотрел на меня, а я… Я почувствовал, как в голове начинается лёгкое покалывание. Как будто сняли черепную коробку и положили щепотку снега на мозг. Бррр, неприятное ощущение, скажу я вам!

Я поднапрягся и заставил мозг «потеплеть». То есть представил, как на макушке появляется огонь, и холод тает, как под майским солнцем. Такая хрень была в моей прошлой жизни, когда гипнотизёры пытались залезть в мысли. В ответ получили такой ментальный удар, что один сразу съехал с катушек. Но сейчас так бить было нельзя, да и не получилось бы этого сделать — я ещё не до конца освоился со знаниями и умениями нового тела.

— Закрылся. Это сумел сделать, молодец. Редкие дары, — наконец произнёс Морозов задумчиво, — действительно просыпаются поздно. Иногда к двадцати. Иногда позже. Но тогда и сила — не чета обычной! — он посмотрел на меня. — Ты сам-то что чувствуешь? Что-нибудь необычное? Сны? Головные боли? Ощущение, что внутри что-то шевелится?

Я покачал головой.

— Ничего такого, Кирилл Матвеевич. Только голова болит иногда. И память подводит.

— Память, говоришь… — Морозов задумчиво потёр подбородок. — Что ж. Это даже интересно. Возможно, ты пока ещё спишь и не замечаешь свой дар. Или он копится. Такое бывает, если он… иной природы.

Отец и Морозов переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то, чего я не понял, но что заставило внутренне напрячься.

— Ладно, — Морозов поднялся. — В Академию попробуем поступить в любом случае. А там посмотрим. Если дар проснётся сам, то хорошо. Если нет, то придётся будить! Договорились, Елисей?

Я пожал его узловатую ладонь. Рука была холодной и рукопожатие — крепким, без лишней силы. Он не пытался сжать ладонь так, чтобы оппонент прильнул к земле. Просто пожал, как сделал бы это с равным.

— Договорились, Кирилл Матвеевич.

Он кивнул, затем перевёл взгляд на отца.

— Святослав Васильевич, мальчик производит впечатление. Неглуп, не суетится, говорит мало, слушает много. Это уже половина успеха! — он усмехнулся. — Особенно для моего факультета.

Отец довольно крякнул:

— Ну что ж, тогда…

Он повернулся к камину и задумчиво на него посмотрел. Потом подошёл ближе и воскликнул:

— Кирилл Матвеевич! А где статуэтка?

Я взглянул на полку, куда до этого смотрел отец. Там стоял одинокий ангелок с поднятым луком. Таких в моём мире называли Купидончиками. И вот этот «Купидончик» пялился в небытие пустыми глазницами. Похоже, что эта статуэтка была не одна, но вот второй половинки композиции не наблюдалось.