— Вы с ним лично встречались?

— С Дреном? — Барон нахмурился. — Нет. Управляющий всегда... Он занимался этим. Передавал деньги, получал расписки. Я подписывал тетрадь.

— Вы подписывали тетрадь, но не видели Дрена?

— А зачем? Управляющий для того и нужен.

Я помолчал. Барон смотрел на меня. Впервые за неделю — не с весельем. С лёгким беспокойством.

— К чему эти вопросы? — спросил он.

— Уточняю процедуру, — ответил я. Тот же ответ, что давал раньше. Нейтральный. Непроницаемый. — Вы получали квитанции о зачислении денег в провинциальную казну?

— Квитанции?

— Подтверждение, что деньги, переданные Дрену, поступили по назначению.

Барон моргнул.

— Дрен — агент казначейства. Он забирает деньги и передаёт в казну. Зачем мне квитанция?

— Потому что расписка Дрена подтверждает, что вы отдали деньги Дрену. Она не подтверждает, что деньги дошли до казны. Это — разные вещи.

Тишина.

Барон смотрел на меня. Я видел, как до него доходит. Медленно, как вода просачивается через глину. Он платил двенадцать лет. Честно, регулярно. У него расписки. Но расписки — от Дрена. Не от казны.

— Вы хотите сказать... — начал он.

— Я ничего не хочу сказать, — перебил я мягко. — Я уточняю факты. Факт первый: вы передавали деньги Дрену. Факт второй: у меня пока нет подтверждения, что деньги поступили в казну. Это не обвинение — это вопрос, который требует проверки.

Барон побледнел. Совсем немного — но на его красноватом лице это было заметно. Как если бы кто-то открыл окно в натопленной комнате.

— Двенадцать лет, — произнёс он тихо.

— Двенадцать.

— Я платил двенадцать лет. Честно платил. Каждый год.

— Я не сомневаюсь в вашей добросовестности, — сказал я. И это была правда. Барон — не мошенник. Барон — человек, который не проверял. В России таких миллионы. Платят налоги через посредника, посредник исчезает с деньгами, а потом приходит ФНС и говорит: «Вы должны». И они удивляются. Искренне. Потому что платили. Только — не туда.

— Если деньги не дошли... — продолжил барон.

— Если не дошли — это проблема, которую нужно решать. Но сначала — подтвердить.

— Как?

— Проверить казначейские записи провинции Горм. Это — в Гормвере. Пока у меня нет доступа.

— Я могу написать запрос, — сказал барон. Впервые за неделю — активно, не пассивно. — Я барон. У меня есть право обращаться к провинциальному казначею.

Я посмотрел на него. Это было неожиданно. Барон, который до сих пор реагировал на всё с ленивым добродушием, вдруг проявил инициативу. Деньги. Когда речь идёт о деньгах, которые, возможно, украли — даже самый ленивый человек просыпается.

— Это было бы полезно, — сказал я. — Но я рекомендую подождать. Если управляющий связан с Дреном — а я пока этого не утверждаю — то запрос через него может предупредить обе стороны.

Барон замер.

— Через управляющего? Я обычно через него отправляю...

— Именно поэтому — лучше подождать. Отправите лично, когда будет подходящий момент. Или — я сделаю это в рамках своих полномочий, когда они расширятся.

Барон смотрел на свои руки. Крупные, с короткими пальцами. Руки человека, который привык, что за него всё делают другие. И впервые — может быть, впервые за годы — начинал понимать, что «другие» делали не совсем то, что он думал.

— Значит, Дрен мог... — Он не закончил.

— Мог. Или не мог. Пока — неизвестно.

Долгая пауза. Барон поднял голову.

— Если он украл мои деньги — что тогда?

— Тогда у вас есть право на регрессный иск к Дрену. Потребовать возврата. Но это — отдельная история. Не связанная с моей проверкой.

— А ваша проверка?

— Моя проверка касается факта уплаты мыта в казну. Уплачено или нет — это мой вопрос. Кто виноват — не мой.

Барон молчал. Думал. Я видел, как внутри него ворочается нечто, с чем он раньше не сталкивался — понимание, что двенадцать лет он платил в пустоту. Не по злому умыслу. По лени. По привычке. Потому что не проверял.

— Спасибо, — сказал я. Встал. — Это всё, что я хотел уточнить.

— Подожди, — барон поднял руку. — Если ты узнаешь что-нибудь о Дрене... скажи мне. Я хочу знать.

— Скажу, — ответил я.

Вышел.

В коридоре — Ворн. Стоял у двери. Слышал всё. Очки поймали свет из окна. Лицо — неподвижное, аккуратное. Но в глазах — что-то.

Я прошёл мимо. Не спросил. Рано.

Вечером я разложил записи на тюфяке. Четыре листа о Дрене. Отдельно — расписки, которые я переписал из архива (оригиналы трогать не стал — они могут понадобиться как вещественные доказательства).