Управляющий систематически завышал расходы. Разницу — клал в карман. Или делил с поставщиками. Или — с кем-то ещё.

Это не Дрен. Это — параллельная линия. Управляющий воровал у барона не только через схему с мытом. Он воровал напрямую — через закупки, через ремонт, через поездки. Дрен был крупной схемой. Закупки — мелкой. Вместе — системное хищение. Лет пятнадцать, судя по стажу управляющего.

Я дочитал до конца. Последняя запись — неделю назад. Вчерашнего числа. Ворн вёл тетрадь до самого последнего дня.

«День 2-й месяца листопада. Чужак (Мытарь) попросил финансовые книги. Управляющий нервничает. Вечером видел его у конюшни — стоял и смотрел на каморку чужака. Долго. Потом ушёл. Записал.»

Записал. Потому что — записывает всё.

Я закрыл тетрадь. Посмотрел на него.

— Ворн.

— Да?

— Вы знаете, что это?

— Мои записи.

— Нет. Это — материалы предварительной проверки. Оформленные, датированные, систематизированные. С источниками и выводами. Вам не хватает только номера дела и печати.

Он моргнул. Очки съехали на кончик носа. Поправил.

— Я не знал, как это называется.

— Теперь знаете.

Пауза. Ворн смотрел на тетрадь. Потом — на свои руки. Чернильные пальцы. Вечные чернильные пальцы.

— Можно вопрос? — сказал он.

— Да.

— Вы... сразу поняли, что записи важны? Или прочитали из вежливости?

Я посмотрел на него. Двадцать два года. Всю жизнь ему говорили, что его работа — мелочь. Переписывать, копировать, складывать бумаги. Не думать. Не анализировать. Не задавать вопросов. И вот он принёс тетрадь, в которой три года думал, анализировал и задавал вопросы — и спрашивал, не из вежливости ли я это читаю.

— Ворн, — сказал я. — В мире, откуда я пришёл, есть профессия — аудитор. Человек, который проверяет финансовую отчётность организаций. Ищет расхождения, аномалии, несоответствия. Документирует. Делает выводы. Знаете, сколько лет учатся на аудитора?

— Нет.

— Пять лет. Потом — ещё три года практики, прежде чем допускают к самостоятельным проверкам. Итого — восемь.

Пауза.

— Вы сделали то же самое. Без обучения. Без наставника. Без понимания, зачем это нужно. Просто потому что числа не сходились и вы не могли пройти мимо. Это — редкость. В любом мире.

Ворн молчал. Долго. Потом снял очки, протёр, надел. Привычка. Но руки чуть дрожали. Едва заметно — если не знать, куда смотреть.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Как слово, которое редко произносил.

Мы сидели в каморке. Свеча горела. За стеной лошадь жевала сено. Обычный вечер — если не считать того, что на тюфяке лежала тетрадь, которая меняла расклад.

— Расскажите мне о себе, — попросил я.

Ворн удивился. Видимо, его нечасто об этом спрашивали.

— Что именно?

— Откуда вы. Как стали писарем. Почему — здесь.

Он помедлил. Потом начал — медленно, подбирая слова. Не потому что не хотел рассказывать — потому что не привык. Рассказывать о себе — навык, который развивается, когда кто-то слушает. Ворна, видимо, слушали нечасто.

Он из деревни. Не из Тальса — из меньшей, в двух часах верхом. Сын старосты. Отец хотел, чтобы занялся хозяйством — земля, скот, урожай. Нормальная жизнь, нормальная работа. Ворн — старший, ему полагалось.

Но Ворн с детства любил бумагу. Не книги — именно бумагу. Документы. Списки. Записи. Когда местный священник учил детей грамоте, Ворн выучился первым. Не самым умным — самым аккуратным. Буквы у него выходили ровнее, чем у учителя. Священник заметил. Сказал отцу: мальчик — прирождённый писарь. Скилл «Идеальная копия» проявился в двенадцать — раньше, чем обычно.

Отец не обрадовался. Писарь — это не хозяин. Не торговец. Не воин. Писарь — человек при бумагах. Мелкая должность, мелкое жалованье, мелкая жизнь. «Ты хочешь всю жизнь чужие слова переписывать?» — спросил отец. Ворн ответил: «Да». Отец не понял. Мать — поняла, но промолчала.

Ворн настоял. Тихо, без скандала — просто каждый день уходил к священнику и писал, пока отец работал в поле. Через год отец сдался. Не от понимания — от усталости. Отправил младшего сына на хозяйство. Ворна — к старосте. «Хочешь писать — пиши. Но домой не возвращайся».

Он и не вернулся. Четыре года — ни разу. Не от обиды. Просто — не было времени. Работа была важнее.

Ворна устроили писарем к местному старосте. Там — первый опыт с реальными документами. Подати, переписи, жалобы. Ворн обнаружил, что любит не только писать — любит находить ошибки. В чужих документах, в расчётах, в записях. Каждая найденная ошибка была маленькой победой. Каждый исправленный документ — удовлетворением.

Потом староста порекомендовал его барону Тальсу — у барона был писарь, но старый, болел, нужна была замена. Ворн пришёл в имение четыре года назад. Восемнадцатилетний, в очках, с чернильными пальцами и убеждением, что аккуратная запись — основа всего.