Позже, когда горшок был снят с огня и концентрат охлаждался в глиняной миске, я узнал подробности от Горта. Подросток перестал дышать в тишине, Лайна отвернулась проверить другого пациента — женщину с кровавым кашлем, и когда повернулась обратно, мальчик лежал неподвижно, с открытыми глазами. Она подошла проверить пульс. Тело лежало двадцать секунд. Потом село рывком, без промежуточных движений, как марионетка, которую дёрнули за все нитки одновременно. Чёрные глаза. Рот открылся, и вместо крика из горла вырвалась та самая частота, которую я слышал через стены. Дрен, дежуривший у входа в загон, замахнулся дубиной, но обращённый уже стоял — быстрее, чем живой подросток когда-либо двигался в своей жизни, и его чёрные руки, угольно-чёрные до самых плеч, потянулись к перегородке, за которой лежали жёлтые.

Кирена оказалась рядом. Она возвращалась с южной стены, где помогала Брану крепить распорки, и услышала крик. Топор висел на поясе. Одно движение и лезвие вошло обращённому в основание черепа сзади, перерубив мицелиевый клубок, контролировавший моторику. Тело упало.

Женщина не произнесла ни слова. Вытерла лезвие о штанину, повесила топор на пояс и ушла обратно к южной стене. Бран, примчавшийся минутой позже, подхватил тело на два шеста и отнёс к костру. Сожжение заняло четыре минуты.

Лайна сидела у перегородки и не могла встать. Горт принёс ей воды.

…

Я оставил горшок охлаждаться и вышел на крыльцо дома Аскера.

Бран стоял у перил, скрестив руки на груди. Его ладони были в саже от костра, и он не потрудился их вытереть. Рядом с ним стоял Дрен, прижимавший к рёбрам руку в шине, и двое зелёных с копьями, чьих имён я не запомнил.

Аскер стоял на крыльце, в своей обычной позе. Его глаза скользнули по мне, задержались на моих руках и вернулись к Брану.

Тарек стоял у стены, привалившись плечом к бревну. Копьё рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он молчал, как молчал всегда, но его присутствие имело вес, который все ощущали.

Бран заговорил первым. Его голос был глухим и ровным, и именно эта ровность выдавала, какого усилия ему стоило не кричать.

— Лекарь, я буду говорить прямо, — он посмотрел мне в глаза. — Семьдесят мертвецов стоят у наших стен, ещё сколько-то идут с запада. Через два дня — сто с лишним с севера. Мы обмазали стены, и они нас не видят, но каждый раз, когда кто-то умирает внутри, они делают шаг вперёд. Сегодня двадцать пять шагов. Завтра будет двадцать. Послезавтра они достанут до брёвен. Я правильно понимаю расклад?

— Правильно, — сказал я.

— Тогда моё предложение. — Бран разжал руки и положил ладони на перила. Пальцы легли на дерево, и перила скрипнули под его хваткой. — Вылазка. Я, Тарек, Дрен, пятеро зелёных — восемь человек с оружием. Выходим через северные ворота, обходим по дуге, бьём в тыл. Семьдесят мертвецов — это семьдесят мертвецов. Они не думают. Они не строят оборону. Мы перебьём их за час, сожжём тела и выиграем время.

Тишина. Аскер смотрел на меня, ожидая ответа. Тарек смотрел на Брана, и в его взгляде было что-то, чего я не видел раньше: не согласие и не осуждение, а терпеливое ожидание.

— Бран, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя ноги подо мной гудели от усталости. — Каждый убитый обращённый посылает каскадный импульс. Ты видел, что произошло час назад. Один подросток и вся армия сделала шаг вперёд.

— Один, — перебил Бран. — Один импульс. А если мы убьём всех разом, некому будет шагать.

— Они не все, — ответил я. — За стенами — семьдесят четыре. В лесу, в радиусе восьми километров, их больше двухсот. Каждый импульс доходит до всех. Семьдесят убитых — это семьдесят импульсов, один за другим, и каждый несёт координаты деревни. Сюда придут не колонны, Бран — сюда придёт всё, что стоит на ногах в радиусе двадцати километров.

Бран побагровел. Жилы на его шее вздулись.

— Тогда что?! — его голос сорвался на полукрик, и он тут же осадил себя, стиснув зубы. — Что нам делать, лекарь? Сидеть и ждать, пока они дойдут до стены? Смотреть, как ещё один красный умирает и ещё один шаг? И ещё?

Он не закончил. Отвернулся. Ударил кулаком по перилам и перила треснули.

И тогда заговорил Варган.

Его голос раздался сверху, с крыльца, и все повернулись к нему одновременно. Он стоял в дверном проёме, опираясь на палку, которую кто-то выстругал ему из сухой ветви. Раненая нога замотана в чистые полоски ткани. Лицо серое, осунувшееся, с тёмными кругами вокруг глаз, но сами глаза были живыми, острыми.

— Бран, — сказал Варган. — Ты хороший кузнец и храбрый человек. Но ты думаешь руками, а сейчас нужно думать головой.

Бран повернулся к нему. Его кулаки сжаты, и на мгновение мне показалось, что он ответит резко, что ярость и страх за выживших перевесят авторитет. Но Варган смотрел на него спокойно, без вызова, и в этом спокойствии была та весомость, которую нельзя подделать. Бран промолчал.

Варган сделал два шага вперёд, тяжело опираясь на палку. Каждый шаг стоил ему усилия, но он не позволил боли отразиться на голосе.