Мор работал быстрее, чем я.

Горт мешал бальзам так, как я его учил: медленно, по часовой стрелке, костяной палочкой, не отрывая от дна плошки. Движения ровные, уверенные, без суеты.

— Четыре-один-пять, — бормотал он себе под нос, как молитву. — Четыре сока, одна серебра, пять жира. Без комков.

— Покажи.

Он поднял палочку. Бальзам стёк медленно, одной тяжёлой каплей — зеленовато-жёлтой, с тусклым блеском, похожим на отработанное машинное масло. Я зачерпнул каплю двумя пальцами и растёр между подушечками большого и указательного. Текстура плотная, однородная, без зернистости. Запах ударил в нос — горечь красножильника, от которой першило в горле, и под ней, тоньше, чище, металлическая свежесть серебряного экстракта.

— Годится, — сказал я. — Переливай в следующую.

Горт подвинул пустую плошку и начал вычищать остатки из ступки. Движения экономные, ни капли мимо, и это тоже было результатом обучения. Он помнил, как я сказал ему на второй день: «Каждая капля, которую ты пролил — это чья-то жизнь, которую ты не спас». Грубо, может быть, но Горт был из тех людей, которые лучше всего учатся через ответственность, а не через похвалу.

Шесть плошек стояли в ряд на полке, накрытые обрезками кожи. Я проверил каждую, растирая каплю между пальцами, нюхая, оценивая вязкость. Четвёртая была чуть жиже остальных, парень добавил на палец больше жира, и я заставил его переделать, потому что «чуть жиже» на бревне превращается в «стечёт за три часа».

— Понесли, — сказал я и взял две плошки, по одной в каждую руку. Горт взял оставшиеся четыре, сложив их стопкой и прижав к груди. Мы вышли на крыльцо, и утренний свет ударил по глазам после полумрака дома.

Бран ждал у колодца.

Он стоял, скрестив руки на груди, и рядом с ним толпились люди — человек пятнадцать из зелёных, кого он за последнюю неделю превратил из растерянных беженцев в подобие рабочих бригад. Его голос разносился по двору:

— Первая тройка — южная стена, от ворот до угла. Вторая на запад, от угла до нужника. Третья на восток и север. Мажете снаружи, через верх, перегибаясь через помост. Слой толстый, как масло на хлеб. Кто свалится, тот сам виноват, я предупредил.

Люди слушали, и в их лицах я видел не страх, а ту особую сосредоточенность, которая появляется, когда человек получает задачу, которую может выполнить. После дней беспомощности, после скрежета за стеной и стонов из загона, простая физическая работа была почти подарком.

Я передал Брану плошки.

— По две на бригаду. Вместо кистей используйте размочаленные ветки, а не тряпки. Тряпка впитывает слишком много, расход вдвое больше. И скажи им: если бальзам попадёт в глаза, сразу промыть водой немедленно, не тереть. Сок красножильника жжёт роговицу, как кислота.

Бран кивнул, взял плошки и раздал бригадам. Люди разошлись, и через минуту я услышал стук. Кирена и двое плотников прибивали доски к внутренней стороне частокола, сооружая помосты, с которых можно было дотянуться до верхнего края бревен и перегнуться наружу.

Я пошёл вдоль стены.

Южный участок уже покрыт подсохшим слоем, потемневшим до цвета старой бронзы. Я прижал левую ладонь к корню ясеня, что выходил из земли у самого основания частокола, и контур замкнулся на выдохе.

Витальное зрение вспыхнуло.

Мир расширился, и я увидел то, что было скрыто за досками: шестерых обращённых у южной стены, на расстоянии от трёх до пяти метров от бревен. Их руки двигались в земле, но движения были замедленными, неуверенными. Мицелий в их телах пульсировал, но сигнал, который шёл к стене, рассеивался в полуметре от обработанных бревен, как свет фонаря, упёршийся в зеркало.

Бальзам не убивал сигнал — он отражал его, и отражённый сигнал уходил обратно в решётку, и решётка получала ответ: «Здесь пусто, здесь ничего нет».

Первая бригада добралась до западной стены. Я слышал их сверху — скрип помостов, тяжёлое дыхание, шлёпанье кистей по дереву. Бальзам ложился на бревна густо, неровно, но плотно, и я чувствовал через корневую сеть, как с каждым новым мазком «зеркало» расширялось, закрывая ещё один метр, ещё один, ещё.

Эффект наступил не сразу.

Сначала замолчала южная стена. Шестеро обращённых замерли одновременно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Руки зависли над землёй, пальцы разжались, и комья грязи посыпались обратно в ямы, которые они рыли. Потом тот же эффект прокатился на западе — пятеро обращённых остановились, и их головы медленно поднялись, и чёрные глаза уставились в никуда.

Один за другим они начали подниматься.

Это выглядело как пробуждение лунатика — тело встаёт, потому что нет причины оставаться на коленях, и ноги несут его прочь, не от чего-то, а просто потому, что стоять на месте больше незачем. Они брели от стены, покачиваясь, и каждый шаг был неуверенным, как шаг пьяного, и через десять шагов первый из них остановился, и через двадцать остановился второй, и через тридцать третий, и они стояли между деревьями, серые фигуры на сером фоне, и покачивались, как деревья на ветру, только ветра не было.