Я вытер руки о тряпку, взял обе плошки и вышел на крыльцо.

…

У ворот уже ждали.

Тарек стоял чуть в стороне от остальных. Копьё в правой руке, нож на поясе, за спиной связка верёвок, уложенная компактно, как хирургический набор. Он не разминался, не переступал с ноги на ногу, не крутил головой, а просто стоял, как застывшая скульптура.

Два собирателя рядом с ним выглядели иначе — оба крепкие, из тех двадцати трёх зелёных, которых Бран разбил на бригады ещё на первой неделе. Первый, что повыше — сутулый парень лет двадцати пяти с обветренным лицом и руками лесоруба — широкими, жилистыми, с мозолями на каждом пальце. Кирена вчера назвала его Дагер. Второй чуть моложе, безбородый, с вытянутым лицом, на котором проступали скулы, как проступают рёбра у голодающего — Эдис, кажется. Оба держали на плечах мешки из грубого полотна, пустые, но объёмные, и оба смотрели на плошку в моих руках с одинаковым выражением.

— Подходите, — сказал я, опускаясь на колено и ставя плошку на утоптанную землю. — Руки, шея, лицо, уши. Особенно уши, за ними и под мочкой. Слой должен быть плотным, непрерывным. Если останется хоть полоска чистой кожи, то вы как фонарь в темноте, и каждая тварь за стеной увидит вас мгновенно.

Тарек подошёл первым. Зачерпнул бальзам двумя пальцами и начал наносить деловито, без брезгливости, как наносят глину на лицо перед охотой. Он уже видел, что мазь делает, ведь вчера стоял рядом, когда я обрабатывал стену, и видел, как шестеро обращённых отступили от двух метров бревна, словно их оттолкнули невидимой рукой.

Дагер взял бальзам осторожно, понюхал, поморщился, но стал мазать, копируя движения Тарека. Его пальцы двигались медленнее, руки дрожали едва заметно, на грани видимости, но я был хирургом и видел тремор задолго до того, как его замечали остальные. Страх. Разумный, правильный страх человека, который понимает, куда идёт.

Эдис отшатнулся.

Бальзам был у него на ладони, и запах ударил в нос — горечь красножильника, помноженная на металлическую свежесть серебра, выдавала комбинацию, от которой першило в горле и слезились глаза. Парень скривился как от пощёчины, и сделал шаг назад, вытянув руку с бальзамом от себя, словно держал горсть навоза.

— Это чем воняет-то? — выдохнул он, и в его голосе было столько детского отвращения, что в другой ситуации я бы улыбнулся. — Как дохлая кошка в…

Тарек повернулся к нему. Просто посмотрел, и Эдис замолчал, закрыл рот и стал мазать.

Я проверил каждого. Прошёлся вдоль строя, как хирург проверяет стерильность перед операцией: заглянул за уши, проверил линию роста волос на затылке, заставил Дагера закатать рукава и намазать запястья до самых локтей. Бальзама ушло больше, чем я рассчитывал. Четыре взрослых мужчины съедают ресурс быстрее, чем формула на черепке. В резервной плошке осталось на одно нанесение, может быть, на полтора, если экономить.

Тарек закончил первым и повернулся к воротам. Замер.

Варган стоял у левой створки, привалившись к ней плечом, и палка из ясеня упиралась в землю, как третья нога. Он не спал, это было видно по тёмным полукружиям под глазами, по тому, как глубоко запали щёки, по неровной щетине, которая за последние дни превратилась в подобие бороды, клочковатой и неопрятной.

Он молча снял с пояса нож.

Ножны были костяные, бледно-жёлтые, с тёмными прожилками. Кирена вырезала ножны из бедренной кости зверя, и на поверхности ещё виднелись следы резца — грубые, неровные, но прочные, как всё, что делала эта женщина. Сам нож был простым, с лезвием из кости, но рукоять обмотана полосками шкуры, и эта обмотка была тёмной от пота — нож носили каждый день годами, как носят вещь, к которой привыкла рука.

Варган протянул его Тареку.

Он посмотрел на нож, потом на Варгана. Между ними прошло что-то, для чего у меня не было слов. Тарек принял нож обеими руками, коротко опустил голову и закрепил ножны на поясе, рядом со своим, так что теперь у него было два клинка и оба, подумал я, заслужены.

Варган повернулся ко мне.

— Вернитесь, — сказал он.

— Вернёмся, — ответил я.

На крыльце своего дома стоял Аскер. Он не спустился во двор, не подошёл к воротам, не произнёс напутственных слов, а просто стоял, скрестив руки на груди, и его лысый череп отсвечивал в неверном свете первых утренних бликов. Его глаза двигались медленно, переходя с одного лица на другое, и я знал, что он делает: считает. Запоминает, кто уходит.

Бран подошёл к воротам. Его руки легли на засов и мышцы предплечий вздулись, когда он потянул. Засов выскользнул с глухим стуком, и створки дрогнули, и Бран навалился на правую, а Дрен, появившийся из-за навеса, на левую, и ворота разошлись с протяжным скрипом, от которого хотелось зажать уши, потому что в предрассветной тишине он звучал как крик.

За воротами был мир, в котором человек перестал быть хозяином.

Серый полумрак. Запах мокрой земли, железа и чего-то кислого.

За стеной скрежет казался фоновым шумом, привычным, как тиканье часов в тихой комнате. Здесь, без преграды из брёвен и утрамбованной земли, он бил по нервам.

Я шагнул за порог. Тарек следом, бесшумно, как его учили. Дагер и Эдис за ним, тяжелее, с хрустом мелкого щебня под подошвами.

Ворота закрылись за нашими спинами. Засов встал на место с глухим ударом, и этот звук был окончательным, как щелчок замка в одиночной камере.

…

Лес за стеной выглядел так, как выглядит больной, которому поставили диагноз, но не начали лечение.

Тарек шёл впереди. Он двигался так, как двигаются люди, выросшие в лесу. Ставил ступню мягко, с пятки на носок, избегая сухих веток и россыпей мелких камней, и каждый его шаг был бесшумным, как бесшумен шаг кошки по мокрой траве. Копьё он держал горизонтально, на уровне пояса, готовый вскинуть его за полсекунды.