И в этом общем, растерянном, возбуждённом шуме уже начиналось самое опасное для любой индустрии шоу — рождение легенды.

Потому что айдолы так не уходят.

А те, кто может себе это позволить, — или сумашедший или гений, но тоже сумашедший.

КОНЧЕ БАЛ, ОКОНЧЕН ВЕЧЕР

Джи-вон вскочила так резко, что кресло с коротким скрипом отъехало назад. В следующий миг она уже шла — нет, шла было слишком мягко, — она резала пространство быстрым, целеустремлённым шагом в сторону служебного прохода.

За кулисы.

Туда, где должен был быть этот сумасброд.

Аура Тигрицы включилась мгновенно. Не образно — физически. Люди, ещё секунду назад носившиеся с рациями и чехлами для микрофонов, инстинктивно расступались, как вода перед носом катера. Кто-то прижимался к стене, кто-то ускорял шаг, кто-то вообще разворачивался, делая вид, что срочно занят «где-то в другом месте». Никто не задавал вопросов. Никто не пытался её остановить.

— Где он? — бросала она на ходу, и каждый, кто слышал этот голос, понимал: сейчас не время ошибаться.

— Я… не знаю, саджан-ним…

— Его только что здесь видели… кажется…

— Он ушёл со сцены и…

Джи-вон шла дальше.

Коридоры сменяли друг друга. Чёрные шторы, технические пролёты, гримёрки, где пахло потом, лаком для волос и адреналином. За одной дверью кто-то смеялся, за другой — орали в гарнитуру, за третьей — девочки из Eclipse переодевались, ещё не зная, что только что стали свидетелями начала чего-то, что уже не принадлежало им.

Ин-хо не было.

Ни у бокового выхода.

Ни у лестницы на второй уровень.

Ни в импровизированной зоне отдыха, где обычно зависали артисты после номера.

Джи-вон остановила первого попавшегося координатора.

— Парень. Соло. Только что пел. Где он?

Тот побледнел.

— Саджан-ним… я… я думал, он с вами… Его не проводили. Он сам ушёл.

— Сам — куда? — её голос стал опасно спокойным.

Координатор сглотнул.

— Я… не знаю. Его никто не видел после схода со сцены.

Джи-вон резко развернулась.

— Розовая, — бросила она в рацию. — Стажёрка. Где она?

Ответ пришёл почти сразу — растерянный, сбивчивый:

— Я здесь, ним… Я искала его… я думала, он пошёл переодеваться… но его там нет…

Джи-вон сжала челюсть.

— Охрана! — уже другим тоном. — Камеры. Проходы. Кто-нибудь фиксировал его выход?

Ответы накладывались друг на друга, создавая какофонию оправданий:

— Камеры в этом коридоре — только общий план…

— Он не проходил через основной выход…

— Боковые двери под контролем, но…

— Никто не запрашивал пропуск…

И самое страшное — ни одного уверенного «да».

Никто.

Ни розоволосая поклонница, у которой ещё полчаса назад дрожали руки от одного его взгляда — а теперь этих поклонниц у него станет в сотни раз больше.

Ни работники стафа, привыкшие помнить всех и всё.

Ни даже охранники, для которых исчезнуть «просто так» — почти невозможно.

Ин-хо словно… растворился.

Как будто сцена была единственным местом, где он вообще существовал.

Джи-вон медленно остановилась посреди служебного коридора. Шум шоу, крики зала, команды в рациях — всё это будто отодвинулось на задний план.

— Щибаль… — выдохнула она сквозь зубы.

Это было уже не раздражение.

И не злость.

Это было осознание.

Она только что выпустила на сцену не артиста.

Она выпустила нечто, он словно ветер сейчас тихий и ласковый, и сразу, без предупреждения —ураган валящий деревья с корнем.

И тигрица, привыкшая контролировать каждое движение добычи, впервые за долгое время поняла: её добыча ушла.

Джи-вон резко развернулась на каблуках и выхватила телефон из кармана так, будто он был последней ниточкой, связывающей происходящее с логикой. Большой палец нашёл нужное имя автоматически.

Ми-ран.

Гудок. Второй. Третий.

— Джи-вон? — голос на том конце был живой, шумный, на фоне ревел зал и кто-то восторженно визжал. — Ты это видела?! Ты… ты вообще понимаешь, что сейчас было?!