— Он с тобой? — перебила Джи-вон без приветствий. — Ин-хо. Он рядом?

Пауза. Совсем короткая — и оттого пугающая.

— Нет… — растерянно ответила Ми-ран. — Он… он же только что ушёл. Прямо со сцены. Я думала, ты его забрала. Он даже не оглянулся.

Джи-вон на секунду прикрыла глаза.

— Так и есть «ушёл»! — голос её стал ниже, опаснее. — И я хочу знать куда?

— Да откуда я знаю! — в голосе Ми-ран впервые за весь вечер прозвучала настоящая паника. — Он выступил, улыбнулся… и пошёл. Как будто… как будто это вообще не имело значения.

Связь оборвалась. Джи-вон даже не стала перезванивать.

Она медленно опустила телефон.

— Ну так же нельзя… — вырвалось у неё вслух.

Она провела рукой по волосам, сбивая идеальную укладку, и резко вдохнула. В груди всё клокотало: злость, тревога, адреналин — и то самое острое, почти детское чувство, когда понимаешь, что упустила нечто важное.

— Щибаль… — процедила она. — Он что, вообще не понимает, что сделал?

Перед глазами вспыхивали картинки одна за другой: визжащий зал, вытянутые телефоны, первые клипы, которые уже сейчас разлетаются по соцсетям, заголовки, которые появятся через полчаса.

Таинственный солист Eclipse.

Кто этот парень?

Новый айдол?

Сенсация Galleria.

— Меня же сейчас разорвут… — выдохнула Джи-вон, сжимая пальцы в кулак. — На тысячи маленьких тигрят.

Не образно. Буквально.

Фанкамы. Фандомы. Продюсеры. Журналисты. Агентства-конкуренты. Скауты. Инвесторы.

Все почуют кровь.

Все захотят кусочек.

А он… он просто взял и ушёл.

Выполнил обещание — спел "серенаду," и пошёл дальше по своим делам.

Джи-вон резко выпрямилась.

— Найти его, — бросила она в рацию так, что в эфире повисла мгновенная тишина. — Камеры. Выходы. Парковки. Метро. Такси. Всё. Мне нужен его маршрут. Сейчас.

Она шагнула вперёд, и её шаг снова стал тем самым — хищным, стремительным.

— Ин-хо, — тихо сказала она себе под нос, и в этом имени было всё: и ярость, и азарт, и странное, пугающее восхищение. — Ты даже не представляешь, во что только что вляпался.

А где-то далеко, за пределами огней, софитов и рёва толпы, этот самый фигляр шёл по своим делам.

ДЫХАНИЕ ДРАКОНА И ТЕНИ ПРОШЛОГО

Патриарх клана, старый Пак Гён-хо, сидел в своём кабинете, в кресле, которое помнило десятки лет его размышлений и решений. Давно село солнце, и густая вечерняя тьма за панорамными окнами его особняка в Ханнам-доне билась с холодными вспышками автомобильных фар и ядовитым неоном рекламных вывесок — вечным, беспокойным пульсом Сеула.

Его руки, покрытые тонкой паутиной морщин и выпуклыми венами, медленно крутили в пальцах не курительную трубку, а легендарную. Ту самую. «Дыхание Дракона». Пальцы, чуткие, несмотря на возраст, скользили по тёплому дереву, ощупывая каждый миллиметр тончайшей инкрустации — два дракона, воплощение противоборствующих сил, сплелись в нескончаемой схватке, обвивая ствол — ось мира, что удерживала их в вечном равновесии. Находили едва заметную, микроскопическую трещину у основания чаши, выточенной из морской пенки, почерневшей от времени и многих прикосновений.

«Трубка легендарного Ли Сунсина… — мысль, как раскалённая игла, пронзала его разум в который уже раз. — Откуда она у мальчишки? У этого… сироты из Пусана?»

Слова внучки, Со-юн, звучали в его голове навязчивым, тревожным рефреном весь вечер: «Харабоджи, а кто он? Кто такой Ин-хо на самом деле?»

А ведь он, старый дурак, опытный, видавший виды волк, должен был понять. Должен был почуять сразу, как только тот переступил порог его дома. Не в одежде, не в манерах — в глазах. В этой странной, спокойной уверенности, не по годам. В этих двух разноцветных окнах в душу, в которых читалась не детская непосредственность, а глубина памяти предков.

Мысли старика, подгоняемые тревогой и запахом трубочного табака, унеслись прочь от роскоши кабинета. Далеко-далеко, в туманные и голодные годы его собственной юности. В военное лихолетье, когда страну разрывали на части, а люди бедствовали, выживая как могли.

Он вспомнил дом своего отца, скромного служащего, ответственного за одно из хранилищ Национального музея. Хаос царил повсюду.

И в один из таких тревожных вечеров к ним заявилась знатная дама.

Она вошла без стука, но с таким неоспоримым, ледяным достоинством, что воздух в комнате словно застыл. По виду — кореянка, безупречные черты, высокие скулы. Но речь… речь была с лёгким, неуловимым акцентом, который не принадлежал ни одному из местных диалектов. Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень, обладая невероятным весом. При общении с ней любой, даже самый уверенный человек, невольно робел, чувствуя себя песчинкой перед скалой.