— Дорогая, ты забыла, каким бизнесом я занимаюсь? — Джи-вон посмотрела на подругу сквозь поднятый бокал, свет отражался в вине, превращая её глаза в два тёмных озера. — В век соцсетей и интернета это как раз совершенно не удивительно. Плюс Дон-ху — это поистине гений, когда нужна информация об интересующем меня лице. Он нашёл его за пять минут.

Ми-ран сжала губы.

«Дон-ху? Тот самый «следопыт» из Starline? Щибаль, они уже копают досье? А если найдут что-то… лишнее?»

— Ин-хо в соцсетях успел тебя заинтересовать? — она старалась звучать равнодушно, но голос всё равно дрогнул на последнем слоге, как стрелка Cartier на запястье. — И чем же?

— Вот этим, — Джи-вон протянула смартфон с уже открытым роликом — YouTube Shorts, где счётчик просмотров уже перевалил за восемь миллионов.

Ми-ран взяла телефон. Пальцы чуть дрожали.

На экране — кладбище Чонгсин. Тихая мелодия на традиционных корейских инструментах, переходящая в мягкое фортепиано. Камера медленно движется по аллее, листья шумят на ветру.

Юноша сидит на траве рядом со старым пхунсаном — огромным, серо-белым, с грустными глазами. Он гладит пса, шепчет что-то, прижимается лбом к его морде. Потом встаёт и уходит. А пса положившего голову на передние лапы накрывают старой дерюгой.

На экране появляется текст (титры): «Этот момент я не мог не снять...» «Они понимали друг друга без слов.» «А ты знаешь… что все псы попадают в рай?»

Ми-ран почувствовала, как горло сжалось. Глаза стали влажными помимо воли.

«Это… он? Тот самый фигляр с пакетом из E-Mart? Тот, кто устроил в нашей столовой дешёвый перформанс? Он… скорбит по собаке? Айго… это разрывает сердце.»

Ролик закончился. Она уставилась в чёрный экран, где отражалось её собственное лицо — растерянное, с мокрыми глазами, макияж Chanel конечно выдержал и не поплыл.

Джи-вон мягко забрала телефон.

— Видишь? Восемь миллионов за три дня. Хэштеги #GoodbyePungsan #SeoulBoy уже в топе Naver и Melon. Комментарии — сплошной крик: «Кто этот парень?», «Хочу его в дораме», «Starline, подпишите его!» — последнее она добавила уже от себя.

— Это не просто видео. Это вирус. Это… золото.

Ми-ран моргнула, пытаясь собраться. Голос всё ещё дрожал.

— Это… он такой искренний. Эта боль… — она осеклась, понимая, что только что сказала это вслух. Оммая, я чуть не расплакалась перед ней.

Джи-вон почувствовала слабину и «надавила»:

— Кстати, о Сун-ми… Я действительно возьму её на подтанцовку. У неё хорошие данные. А ты… поможешь мне с ним?

Ми-ран кивнула автоматически, всё ещё переваривая увиденное. В голове крутилось:

«Что скажет Чон-хо? Он уже видел? А Гён-хо? Семья? Весь Сеул уже знает парня, который прощается с собакой на кладбище? Это… это же из первого тома Фигляр, »

Она сделала ещё глоток вина. Большой.

ФОТОГРАФ

Отдельный кабинет в «Хвегакване» погрузился в глубокую тишину — особенную тишину этого места, где звук будто гаснет в древесных стенах и тонет в ароматах бульона, имбиря и старого дерева. Только где-то за ширмой едва слышно звякнула посуда — официант убирал стол в соседнем зале, — и из динамиков бутика внизу доносился приглушённый бит, как далёкий пульс Galleria.

Эту тишину нарушали лишь приглушённые звуки из телефона Со-юн.

Она сидела, чуть наклонившись вперёд, как школьница, которой подружка показывает секретный Reels. На её лице одна эмоция сменяла другую — любопытство, удивление, затем что-то тёплое, щемящее, как будто дорама, которую она смотрит тайком, вдруг дотронулась до самого сердца. Пальцы сжимали телефон так сильно, что казалось боятся выпустить.

На экране шёл тот самый вирусный ролик — уже восемь миллионов просмотров.

Камера фокусируется на юноше. Он треплет пса за холку — движение мягкое, бережное, будто боится потревожить. Его рука едва заметно дрожит. Юноша (медленно, с паузами, будто выбирая слова, чтобы удержать голос от дрожи): — А ты… знаешь… что все псы… попадают в рай?

Пёс смотрит на него долгим, пронзительным взглядом — словно пытается запомнить каждую линию на его лице. Затем медленно опускается на землю, прикрывает глаза.

Крупный план морды — усталой, мудрой, почти человеческой.

Юноша поднимается. Куртка свободно болтается на плечах, руки длинные, движения плавные, но какие-то несовершенные — как будто внутри него всё ломается, а он пытается не выдать. Он уходит. Камера следует за ним. Юноша уже почти у выхода, когда внезапно останавливается. Зритель видит, как в этот момент рабочий берёт парусину и аккуратно накрывает пса. Камера вновь фокусируется на юноше: он оборачивается, лицо напряжено. Камера показывает его взгляд, полный горечи. Он словно хочет что-то сказать, но поворачивается и уходит.

Последний крупный план — накрытый, неподвижный пёс.

Со-юн выдохнула: — Оммая… — почти молитвенно, голос дрогнул.

Она пересмотрела последнюю сцену ещё раз, будто пытаясь понять, почему от неё так ноет внутри — как будто этот ролик вывернул её наизнанку.

«Это… он? Тот самый фигляр из La Perla? Тот, кто заставил меня купить бельё Антигона? Он… плакал по собаке? Чинча… это разрывает сердце.»

Пальцы сами собой начали листать комментарии. Сердечки. Слёзы. Фразы, полные тепла и сострадания: «Этот взгляд…», «Я тоже прощалась со своей собакой…», «Он — настоящий».