— Щибаль, — выдохнула она едва слышно. — Мичинном устроил театр.

Он стоял перед ними в рубашке, мятой, как забытая простыня, и в брюках с какой-то поразительной антиэстетикой — будто кто-то описал одежду человеку, не видевшему её ни разу в жизни. А взгляд — этот его дерзкий, пристальный взгляд — словно он смотрел не на людей, а на скучную инсталляцию в галерее.

Ми-ран сделала глубокий вдох, включила холодную, собранную себя. Нажала на имя в контактах: «Чон-хо-ним». Гудки. Раз. Два. Три. В голове — тиканье настенных часов. Под каблуком — гулкий, чёткий ритм по паркету. Её туфли звучали, как метафора: не зли, а то стану громкой.

— Алло? — наконец услышала она голос. Усталый. Сдержанный. Как у человека, на которого давит бесконечный список дел.

— Дорогой, — её голос был мягким, почти по-кошачьи мурлыкающим. — Как там погода в Пусане? Как ты?

— Погода терпимая. Я занят. Через пару дней буду. Что-то случилось?

Ми-ран прищурилась. Конечно случилось. Как он вообще может спрашивать? Она медленно подошла к вазе с орхидеями и посмотрела на них, как на личную обиду. Всё в этом доме выглядело правильно. Кроме одного.

— Ты бы видел его, Чон-хо! Этого… фигляра. — голос её чуть дрогнул, но быстро вернулся к исходной точке — ледяной ясности. — Его вид. Его поведение. Он смотрел на нас так, будто мы мебель. Рубашка из комиссионки. Брюки — как будто их сшил его слепой прадед. И этот взгляд, я клянусь, он изучал нас, как музейных жуков.

Она развернулась, начала ходить по комнате. Каблуки отстукивали злость, подчеркивая каждое слово:

— Ты бы видел, Сун-ми не сводила с него глаз! А Хё-джин! Он едва не подавился, когда этот... этот мальчик начал кланяться, будто актёр из театра Кабуки.

— Ми-ран, — устало перебил Чон-хо. — Он подросток. Не драматизируй.

— Подросток? — она рассмеялась коротко, нервно. — Это не подросток, это стихийное бедствие в мятой рубашке! И ты хочешь, чтобы мы оформили над ним опекунство? В наш дом? В наш круг? Он — угроза. Эстетическая, социальная и эмоциональная.

Она подошла к окну. Каннам за стеклом переливался, как витрина. Но сейчас Ми-ран видела в нём отражение собственной ярости. Город мигал, шумел, а внутри неё всё кипело.

— Я требую, — сказала она, медленно, отчеканивая каждое слово. — Огради нас от него. От этого мальчика. Я не позволю, чтобы он разрушил то, что мы строили тридцать лет. Я не позволю ему стать частью семьи. Это не вписывается в нашу жизнь. Это опасно.

На том конце — тишина. Такая, что даже городская какофония отступила. Только часы — тик-так, тик-так. Она ждала. Пальцы онемели от сжатия телефона.

— Это не твоё решение, Ми-ран, — наконец сказал Чон-хо. Спокойно. Отстранённо. С холодом, который резал тоньше лезвия. — Это воля покойного Сонг-вона к моему отцу. И я не могу её игнорировать. Как и ты.

Она едва не выронила телефон. Фраза врезалась ей в грудную клетку. Воля Сонг-вона. Какой-то гангстер из Пусана теперь диктует, кто будет сидеть за их семейным столом?

— Сонг-вон? — повторила она с невольной издёвкой. — Это уже переходит границы. Это абсурд. Мы принимаем в семью мальчишку, у которого даже рюкзака приличного нет?

Она замолчала. Картина на стене перед ней — хаос мазков, вспышки красок. Когда-то она видела в ней динамику. Сейчас — нервный срыв.

Ми-ран медленно выдохнула, отняла телефон от уха. В груди колотилось что-то незнакомое — смесь злости и страха. Чужое. Нелогичное. И от этого только хуже.

— Он не понимает… — прошептала она. — Айго… он не понимает, кого мы впустили.

И всё же, где-то глубоко под этой истеричной тревогой, зазвучал другой голос. Тихий, но настойчивый:

А что, если всё не так просто?

***

Пак Чон-хо медленно опускает телефон на стол, его пальцы задерживаются на гладком корпусе устройства, словно он всё ещё надеется, что этот звонок был лишь дурным сном. Его взгляд, обычно твёрдый, как сталь, теперь бесцельно блуждает между папками с документами Daewon Fisheries и тёмным окном, за которым мигают огни порта Пусана. Истерика Ми-ран всё ещё звенит в ушах, её резкий голос напоминает удар клюшки по мячу на поле для гольфа — хобби, которое он так любит, но которое сейчас вызывает только раздражение.

«Щибаль, — думает он, — что этот мальчишка вытворяет, зачем?»

Ли Гён-су, начальник службы безопасности Daewon Group, стоит у окна, скрестив руки. Его тёмный костюм безупречен, будто выглажен лазером, но взгляд холодный, как морской бриз, пронизывающий комнату через приоткрытую створку. Он наблюдает за шефом, словно радар, улавливающий малейшие признаки слабости или растерянности.

— Похоже, семья наконец-то познакомилась с Ин-хо, — произносит Чон-хо, отвечая на немой вопрос в глазах Гён-су. Его голос ровный, но с лёгкой иронией, как будто семейные драмы чеболей стали для него чем-то обыденным.