Девиз на кресте был «Dieu, mes enfants et mes livres»49. Вся суть жизни, три кита, на которых она стояла. Душу — Господу, любовь — деткам, разум — творчеству.

На те же три части делился и всякий день, если не случалось чего-нибудь экстраординарного.

Утро начиналось молитвами, неспешными и подробными, с пожеланиями здоровья, благополучия и душевного мира всем живым сыновьям, дочерям, внукам, внучкам и правнукам — по бумажке, чтоб никого не забыть. Список был из двадцати четырех имен. Далее графиня поминала двух умерших детей и двух умерших внуков, которые ныне обретались в Раю, и, конечно, мужа (прости ему, Господи, все грехи, как их простила я.) Первый раз увидев Эжена, отец сказал ей: «Сонечка, у молодого Сегюра только один недостаток, но для мужа роковой. Он слишком красив, он сделает тебя несчастной. Скрепи сердце, расстанься с ним». Но влюбленная восемнадцатилетняя дурочка не послушала умнейшего человека столетия — и испила горькую женскую чашу до дна. Таков уж, видно, был замысел Божий. Чтоб обрести истинную Веру, надобно окончить школу Несчастья. Безмятежная жизнь оставляет душу не пробудившейся, истинно блаженны лишь страждущие. Не говоря уж о том, что не ведающий горестей писатель ничего путного не создаст и до сердец не достучится.

Затем наступило время семейных забот. К завтраку вышли все домашние, кто сейчас находился здесь, в замке. В маленьком шато Кермадио, где обычно жила семья дочери Генриетты, собрались те члены большого семейства, кто сумел выбраться с охваченного войной востока. В бретонском захолустье жизнь шла почти как обычно. Ни пожарищ, ни потрясений, ни голода.

Сидя во главе длинного стола, на «взрослой» его половине, графиня давала зятю Арману советы, как подмешивать в фураж солому, чтоб при нынешней дороговизне овса и сена скот за зиму не отощал, и зорко приглядывала за «детской» половиной — там беззаботно стучали вилками семеро внуков и внучек. Когда они закончили трапезу и убежали по своим прекрасным мальчишечьим и девичьим делам, предварительно подойдя к бабушке за поцелуем, беседа перешла на темы, для детских ушей не предназначавшиеся.

Тревожно было за старших сыновей и младшую дочь, запертых в осажденном пруссаками Париже. Газеты пишут, в городе страшный голод, люди съели всех кошек и принялись за крыс.

Другая боль — внучка Камилла, самая любимая из всех, сущий ангел, отрада сердца. Бедная девочка — как не вспомнить себя в ее возрасте — по безумной любви вышла за прекрасного маркиза де Бело, а он оказался в сто крат хуже покойного графа. Тот всего лишь изменял, этот же — исчадие ада, мучитель, истинно Синяя Борода, и не выпускает жертву из своих когтей, требует за развод сто тысяч франков. Где взять такую безумную сумму?

«Я буду молиться Господу, чтобы мерзавец сдох», — свирепо сказала графиня. Ее Господь был Богом Ветхого Завета, который карал злодеев огнем небесным.

До полудня она просидела с зятем в кабинете, обсуждая смету по ремонту зернового амбара — опыта по управлению поместьем у нее было больше. Потом пошепталась с девятнадцатилетней внучкой Элизабет об интимном — как сводить прыщики; погоняла девятилетнего Жака по катехизису; помирила Генриетту-младшую с кузеном Пьером.

Когда же семья стала готовиться к обеду, старуха отправилась на прогулку. Она никогда не ела в середине дня. На полный желудок не пишут.

Подготовка к третьей части дня включала в себя физическое упражнение — прогулку; смятение чувств от соприкосновения с большим миром; преодоление смятения через возвышенную умиротворенность. Именно в такой последовательности, давно выверенный ритуал.

У себя дома, в дорогом сердцу поместье Нуэтт, графиня моционировала по славным нормандским полям. В Кермадио маршрут был иным — до железнодорожной станции, к двухчасовому поезду. В прежние времена, гостя у дочери, она преодолевала небольшое расстояние за четверть часа. Теперь, постарев и погрузнев, тратила минут сорок. Двигалась мерной поступью, опираясь на трость. Лакей Сен-Жан нес зонт и складной стул. К середине пути, у окраины городка, старуха уставала и ровно пять минут сидела под одним и тем же вязом. Зато потом шла по улице прямая и величественная, слегка кивая встречным. Мужчины приподнимали широкополые бретонские шляпы, женщины приседали. Старая графиня де Сегюр была здешней достопримечательностью.

Поезд был местный, из Ванна в Кемпер. И как всегда запаздывал — французская провинциальная неторопливость. Раньше можно было с пересадкой доехать до самого Парижа, но теперь — только до Тура. Дальше неистовствовала война. Год от рождества Христова 1870-ый, худший в истории Франции, во всяком случае позорнейший, всё собирал и собирал свою кровавую жатву.

Над маленьким, кокетливо-нарядным вокзальчиком возвышалась несоразмерно большая статуя Святой Анны. Места тут были католические, набожные, за это графиня и любила Нижнюю Бретань, когда-то, во времена революции упрямо бившуюся с красными за Бога и короля. Красных Софья Федоровна ненавидела. Ей и сам couleur rouge был отвратителен — цвет страданий, требухи, месячных выделений, простыни в брачную ночь. Ни одна приличная барышня или дама не украсит корсет красной розой или гвоздикой, это делают только демимонденки.

Она не стала садиться на деревянную скамью (мало ли кто касался ее своим дерьером), а снова велела слуге разложить полотняный стул. Минут через десять прибыл состав: черный паровозик, пять вагонов — в синем билеты по три франка, в остальных — по полтора. Пассажиры из окон глазели на старуху, сидевшую посреди платформы с прямой, как у памятника, спиной и неподвижным взглядом.

Дверь синего вагона остановилась прямо перед стулом.

Спустился седоусый кондуктор Жанно, который теперь был и почтальоном — мужчин осталось мало, их забрали в армию. Все они, кого не убили, ныне томились в плену у германцев.

— Вот газета для вашего сиятельства. И бандероль.

Посылка была из Санкт-Петербурга. Шла кружным путем, через Лондон, почти месяц. Судя по форме, размеру и весу — то самое, долгожданное. Графиня взволновалась, но обертку не надорвала. Это на вечер. Выдержка у Софьи Федоровны была железная. К тому же по ритуалу сейчас следовало прочитать газету и с отвращением ее выкинуть, вместе со всей мерзостью большого мира. Его вести всегда были ужасны.

Нацепив пенсне, она развернула лист и заранее нахмурилась. Читала только заголовки.