Вот уж воистину, les voies du Seigneur sont impenetrables!46 Кто бы мог подумать, что из затхлой гебешной камеры, из беспросветной дыры откроется дверь в мир, где светло, ясно и солнечно! Боже! После всех мытарств и вынужденных перевоплощений наконец стать тем, о чем мечтал! После всех мучительных метаморфоз! Склизкое яйцо, мерзкая гусеница, скованная куколка — и наконец прекрасная свободная бабочка! Во Францию после истории с эрцгерцогом, конечно, лучше не соваться. Мало ли, вдруг узнают. Но мир большой. Есть Канада. Есть в конце концов США, великая страна великих возможностей. Быть Стивом Тoкаром не хуже, чем Стефaном Токaром, а Бруклин-бридж еще красивей, чем мост Мирабо.

— … и полетишь как фон-барон, — говорил майор (начало фразы захваченный вихрем мыслей Степан прослушал). — На мягком кресле, с коньячком.

Удивился:

— Куда полечу?

— В Киев. Я ж говорю, еще пустяк остался. Коварную деятельность французской разведки нужно зафиксировать на судебном процессе. Ты там можешь понадобиться в качестве свидетеля обвинения. Особенно, если Лотринген заартачится. Всё будет честь по чести, с присутствием прессы и дипломатического корпуса. А потом — всё. Ты вольная птица, полноправный гражданин СССР. Получаешь от органов путевку в новую светлую жизнь. Я же знаю, чего ты больше всего хочешь — заниматься литературой. Переводить стихи. Место в аспирантуре тебе гарантировано. Институт Тараса Шевченко, высокая марка! А хочешь — в Москву поедешь, в Институт Горького. Квартиру из нашего лимита получишь. Организуем тебе и публикации, и членство в Союзе Писателей. Со временем будешь книги выпускать. Свой проверенный кадр в литературной среде нам ого-го как пригодится. В следующий раз встретимся — буду у тебя автограф просить.

Майор встал. Протянул онемевшему Степану руку.

— Скачи, козаченько! Лети, сокіл! Високо та далеко!

И запел приятным, свежим тенорком:

Гей, десь там, де чорні води,

Сів на коня козак млодий.

Плаче молода дівчина,

Їде козак на Україну!

Гей, гей, гей, соколи,

Оминайте гори, ліси, доли!

Дзвінь, дзвінь, дзвінь, дзвіночку,

Степовий жайвороночку!

ПИСАТЕЛЬСКОЕ

Союзом писателей, в котором, по-видимому, еще постучит на собратьев по перу Степан Токарчук, я закончил неслучайно.

Всю остальную часть книги я посвящу писателям и метаморфозам, которые могут с ними, то есть с нами произойти. По понятным причинам эти превращения меня особенно волнуют.

Итак, все последующие герои будут литераторами. На их месте мне представить себя нетрудно. Мое повествование станет совсем уж личным.

В свое время я придумал несуществующий японский термин ??? «Саккадо», Дао Писателя. Это совершенно особый способ проживать жизнь, не похожий ни на какие другие. Как почти все Дао, это Путь непрям и непрост. Есть сугубо писательские взлеты и крушения, соблазны и опасности, интоксиканты и инструменты.

Самым главным, самым необходимым инструментом литератора, естественно, является родной язык. Потеря языка обычно равнозначна писательской смерти. Тем поразительнее очень немногочисленные случаи, когда писатель меняет свой язык на чужой, а вырастившую его культуру — на культуру иную. И не просто меняет, а умудряется вырастить на неродной почве цветы, которые покоряют сердца и души новой аудитории.

Я знаю про себя, что я бы так не смог. Мой генератор художественных текстов другими наречиями изъясняться не сможет. Меня на всю жизнь покусал «глагол времен, металла звон» и прочее мантрическое словоколдовство русской речи. «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс». «Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна». Какой же это для меня звучит музыкой — wow! Верней, батюшки-светы!

Тем таинственней трансмутация Набокова из русскоязычного писателя в англоязычного. Или Джозефа Конрада из поляков в наибританнейшего британца.

Но про эволюцию Набокова, да и Конрада фантазировать не приходится. Обе досконально изучены профессиональными литературоведами. Поэтому я выбрал автора (теперь полагается говорить «авторку»), когда-то превосходившую популярностью и Набокова, и Конрада, а сегодня полузабытую: графиню де Сегюр, в девичестве Софью Федоровну Ростопчину.

Перефразируя Толстого (он в новелле тоже появится), задаюсь вопросом: где, как, когда всосала в себя из того французского воздуха, которым она дышала, графинечка, воспитанная лубочным гей-славянином Ростопчиным, «этот дух, откуда взяла она эти приёмы»?

Про внутренний механизм превращения патриотичной русской барышни в главную французскую писательницу Второй империи мы достоверно ничего не знаем. А это значит, что у меня есть полное право стать Софьей Федоровной и объяснить читателю, как и почему со мной такое произошло.

Я/Мы Софи де Ростопшин.

Nee Rostopschine

Рассказ

Эскиз гробницы ей в общем нравился. Лурдская Богоматерь посередине и по краям два святых Франциска, Сальский и Ассизский, были определенно хороши, но надпись на могильной плите привела старуху в раздражение. «Ici rеpose en notre Seigneur Jesus Christ SOPHIE COMTESSE DE SEGUR»47 — так начиналась эпитафия, а ведь болвану скульптору был дан листок бумаги, на котором все слова написаны превосходным почерком, какому в наши времена детей уже не учат! Сердито скрепя стальным пером по бумаге, она вписала между «Софи» и «графиня» nee Rostopschine48, как делала всегда. Потом, поколебавшись, «nee» вычеркнула. Это ведь не титул книги и не юридический документ, а паспорт, который предъявишь потомкам. Она не «урожденная Ростопчина», она пожизненная Ростопчина. В первую очередь Ростопчина, а де Сегюр уже после.