«Гамбетта обвиняет маршала Базена в предательстве». «Армия Луары отступает». «Париж обречен?»

Услышав свое имя (слух, несмотря на возраст, был отменный), старуха скосила глаза.

— …Да, та самая графиня де Сегюр, — вполголоса говорил кондуктор даме в недурном бархатном доломане, но несколько вульгарной шляпке. — Ее сиятельство гостят у господина виконта де Френо, ихнего зятя, здешнего помещика.

Поезд стоял на станции четверть часа, и многие пассажиры вышли размяться.

— Боже, какое поразительное совпадение! Мы с дочкой как раз читали «Проказы Софи»! — Обернулась, крикнула кому-то: — Одетта, иди скорей сюда! И книжку возьми!

Появилась девочка, лет десяти, премилая. Дама с ней пошепталась.

Софья Федоровна уже знала, что последует дальше, и досмотрела газету наскоро. Весь мир катился в тартарары, не только Франция.

Алжирским евреям предоставлены права французского гражданства. Возмутительно!

В Тяньцзине китайские язычники режут европейских миссионеров. Азиатские звери!

Его святейшество провозгласил себя пленником антиклерикалов, захвативших Рим. Ужасно.

В России расследуют убийство студента, совершенное нигилистами. Этого следовало ожидать от последователей сатаниста Герцена.

Пруссаки, евреи, язычники, антиклерикалы, нигилисты ныне правят бал, ликуют, бесчинствуют. Всех их старуха ненавидела. Она много кого ненавидела и много кого любила. На свете не было ничего, к чему она относилась бы с равнодушием. Ибо в Иоанновом «Откровении» сказано: не студеное и не горячее, но теплое имам та изблевати из уст моих. Теплое, то есть не такое и не сякое, и вашим, и нашим, Софья Федоровна тоже ненавидела. Любила родных, друзей, богобоязненных и честных людей, лошадей, собак и прочих божьих тварей, свой замок Нуэтт, литературу, весну, лето и осень (гнилую французскую зиму ненавидела), всех — вообще всех детей, и особенно милых девочек, читающих книги.

Одетта подошла вместе с матерью, взволнованно дыша. В этом возрасте дети, приходя в возбуждение, шумно втягивают воздух ртом, это очень трогательно.

— Мадам… Ваше сиятельство, — почтительно заговорила дама. — Прошу прощения, что отрываю вас от чтения… Но это такая невероятная удача! Не могли бы вы подписать книгу моей дочери? Она обожает ваши сочинения!

Очень похожа на мою Валентину, и возраст тот же, подумала Софья Федоровна. Ей довольно было одного взгляда, и она знала про ребенка всё. Опыт.

— Как тебя зовут, ангел мой?

— Одетта, — еле слышно ответила девочка.

Умненькая, бойкая, нервная. Через полминуты перестанет стесняться и затараторит, уже знала бабушка двадцати внуков.

Так и вышло.

— А что такое «Рос-топ-шин»? — с трудом прочитала по слогам девочка.

Французам это имя казалось невообразимым и комичным. Отца они сначала называли «Росс-тон-шьен», «Стукни-свою-собаку», но потом научились выговаривать как положено. И комиковать перестали.

— Это русская фамилия. Я русская.

— Не может быть! — поразилась мать. — Самая любимая писательница Франции — и русская?

А девочка, наморщив лоб, спросила:

— Почему же вы пишете книги на французском?

— Chtob ty, douchenka, ikh tchitala.

— Ой, я не поняла…

— Если б я писала по-русски, ты бы тоже ничего не понимала. А я пишу для таких девочек, как ты.

Мысль малютки продолжала работать — прелестное зрелище.

— А как же русские девочки? Почему вы не пишете для них?

— Русские девочки тоже читают на французском, — ответила Софья Федоровна и засомневалась. Так было во времена ее детства: дети в семьях, где из книг знают не только библию, сначала учились читать по-французски и только потом по-русски, да и то не все. Но сейчас, быть может, иначе? У них там появилась собственная литература, в том числе и детская.

Но думать про то, что происходит в России, было неприятно. Свою родину, когда-то такую любимую, графиня тоже ненавидела. Люди, пристрастия и целые страны у нее перемещались из любимых в ненавистные в один миг.

Хотя той России, детской, счастливой, достойной любви, давно уже не существовало. Она сгорела дотла.

Даже сейчас, без малого шесть десятилетий спустя, память без труда вытянула из прошлого страшную картину.

Тринадцатилетняя Соня оглядывается с холма и видит пылающее Вороново: античный фронтон, почерневший от копоти, языки огня из окон, рушащиеся колонны. «Не оглядывайся, превратишься в соляной столп», — глухо говорит отец и задергивает шторку на карете. По его лицу текут слезы. Никогда раньше и никогда потом она не видела его плачущим.