Хорошая была жизнь, подумал он. Глупая. Короткая. Но хорошая.

Темнота стала мягче. Или ближе. Или — он перестал отличать одно от другого.

Он закрыл глаза.

Шшшштт…

Шшшштт…

Шшшштт…

Когда он открыл глаза, то увидел пронзительно синее небо над головой. Это было самое красивое из всего что он когда-либо видел за всю свою жизнь. Небо. Боже как мало нужно для счастья. И как много — полное небо над головой.

— Красиво, правда? — мягкий голос рядом: — и каждый вздох как будто пинту карамельного пива выпил…

— … зачем? — он с трудом повернул голову, нашел ее взглядом: — зачем? Ты хотела мести?

— Я хотела мести только первые пятьдесят смертей… или шестьдесят? Потом я поняла, что месть бессмысленна. Я все равно не в состоянии причинить тебе столько же боли, сколько ты причинил мне. Люди довольно хрупкие существа. — сказала Беатриче, которая уселась рядом, скрестив ноги под собой. Она осмотрела его, хмыкнула и протянула флягу: — на. Выпей.

— Но… — он вдруг обнаружил что на руках и ногах больше нет ремней и протянул руку. Рука дрожала. Он унял дрожь и отхлебнул из фляги не чувствуя вкуса.

— Я хотела, чтобы ты понял, как же на самом деле хорошо жить. — сказала она и протянула руку: — флягу отдай.

Глава 15

Шатёр Квестора Примуса пах расплавленным воском, чернилами и кожей. Свечи, обычные свечи, не магические светильники горели на столе — не для уюта, для работы. Верди не признавал магического освещения в походе: «магия нужна для дела», говорил он, и Элеонора подозревала, что за этой привычкой стоит нечто большее, чем прагматизм. Человек, который провёл жизнь охотясь на магов, предпочитал обычный огонь. А ведь он был магистром Четвертого Круга, уже ему-то ничего не стоило «светлячок» над столом подвесить…

Стол занимал большую часть пространства в палатке — грубый, походный, из обожжённых досок на козлах. На нём лежала карта, та самая, которую Элеонора видела в первый вечер: большая, подробная, испещрённая пометками тушью. С тех пор пометок стало больше. Красные кружки, чёрные крестики, линии, стрелки, цифры — военная карта, которую вели аккуратно и ежедневно. Углы по-прежнему придавлены — чернильница, кинжал, свеча, кусок хлеба. Хлеб был свежий, она чувствовала его запах.

Она чувствовала запах хлеба… а ведь недавно она ничего не чувствовала.

Элеонора сидела на том же стуле, что и в первый раз. Правая рука — на колене, пальцы сжаты в кулак. Пластина была там, в кулаке, тёплая от ладони. Она носила её с собой всегда — днём в кулаке, ночью под подушкой. Агнесса однажды предложила сшить для неё кожаный мешочек на шнурке, чтобы носить на шее. Тогда она отказалась, она больше не позволит ничего надеть ей на шею.

Ошейник сидел плотно, как всегда. Тонкая полоска серебристого металла, почти незаметная под высоким воротом платья, которое Агнесса нашла для неё взамен старого. Почти незаметная — если не знать, куда смотреть. Элеонора всегда знала. Она чувствовала его каждую секунду — холодный, гладкий. Не дающий о себе забыть.

Верди стоял над картой, склонившись, упираясь костяшками в стол. Свет свечей ложился на его лицо снизу, углубляя морщины, делая шрам на шее — от уха до ключицы — похожим на тёмную трещину в камне. Он что-то считал, шевеля губами. Потом выпрямился, потёр переносицу.

— Преподобная Мать Агнесса задержится, — сказал он, не оборачиваясь. — Проблемы с поставками фуража. Наши лошади жрут больше, чем рота пехоты, а местные крестьяне при виде серых ряс прячут сено. А ведь Церковь оплачивает свои боны, серебром оплачивает. И чего им не хватает?

Элеонора промолчала. Она научилась молчать на Цепи. Раньше, когда она еще была уважаемым магом, преподавателем в Академии Вардосы, когда каждое ее слово жадно впитывали студенты, а коллеги с уважением прислушивались к ее предложениям и ни один Совет Академии не мог решить ничего без ее голоса… раньше она бы сказала. О том, что боны от Церкви обналичивают в городе, в течении десяти дней с момента предъявления, а крестьянину еще и до города добраться надо, а там, — где десять дней ждать? Каждый день ожидания в городе — это деньги за простой, за фураж для своей худой коняжки, а дома работать в поле надо, сейчас такая пора, когда один день зимний месяц кормит. Вот и не торопятся крестьяне ни фураж, ни продовольствие серым рясам продавать. Тем более что война в регионе идет, мало ли как оно обернется, менять свое имущество на бумажки-боны с печатью Церкви дураков нет.

Так бы она сказала раньше. Может еще привела бы пару примеров и коротко расписала что нужно делать в таком случае, как вернуть доверие населения к бонам или же как стоит поступить самому Верди. Например — в городе обменять боны на серебро, выписать с запасом, так чтобы покупатель в прибыли остался. И все довольны — у перекупщика прибыль процентов в пятнадцать, а то и тридцать, а ведь он ничего не делал, просто подождал. У Верди — наличное серебро, с которым всегда легче.

Но она, конечно, промолчала. К чему говорить, если ее не спрашивали?