Потому что она — Цепная. Кто поверит ее словам? И самое главное — даже если и поверят, кому до того есть дело? Она заслужила все, что с ней происходит, так считает Церковь, так считают прихожане, так считает Инквизиция. Так считают все.

Она переводит взгляд на стол, туда, где среди бумаг лежит серебряная пластина управляющего амулета. Всего несколько шагов. Несколько шагов и эта пластина окажется у нее в руках… она сглатывает.

— Магистр Шварц. Элеонора. — раздается голос Нового Хозяина, и он встает прямо перед ней, вынуждая ее посмотреть на него. Высокий, сухой. Седые волосы, щетина на щеках, коричневая ряса со знаком Триады. Сколько она видела таких…

— Да, Квестор. — ответила она, сдерживая дрожь в коленях. Потому что сегодня ее неизбежно ждет испытание. Каждый Новый Хозяин проверяет исправен ли амулет. Работает ли он. И только после того, как все проверят — ее отправят обратно в клетку, на старый, продавленный матрац, чтобы она обрела свои пять минут покоя перед тем, как впасть в тяжкое забытье, называемое сном.

В свое время она выбрала жизнь, предпочла Цепь костру, но все чаще она начинает задумываться не слишком ли высока цена…

— Не надо меня боятся. — говорит Новый Хозяин: — этого с тобой больше не будет. Я даю тебе мое слово.

— Да, Квестор. — отвечает она, все так же глядя прямо перед собой. Конечно же она ему не верит. Ее проклятье — это ее внешность. Как бы она хотела быть уродливой, старой или жирной… чтобы ее наконец оставили в покое. Однажды она даже пыталась сжечь себе лицо, чтобы перестать нравится всем этим людям… но чертов ошейник не дал ей этого сделать. А ведь все что ей было нужно — чуть передержать заклинание в круге, выждать, когда оно взорвется прямо ей в лицо, но… проклятый ошейник.

И даже если Новый Хозяин сейчас говорит, что не будет делать с ней этого — он все равно это сделает. Потому что однажды ему станет скучно. Или он захочет ее наказать. Или… да какая разница почему. Самая главная причина — потому что может. Потому что любой, к кому в руки попала серебряная пластина амулета управления теперь ее Хозяин и может делать с ней все, что захочет. Искупление грехов… какая горькая ирония. Между болью и позором она выбрала позор, а получила и то и другое.

— Послушай… ты должна мне верить… — в голосе Хозяина звучит сталь, и она молча наклоняет голову. Когда же ее наконец отпустят, и она сможет уткнуться в свой старый матрац? Если закрыть глаза и ни о чем не думать, вжимаясь в него, то… то она сможет забыть этот день. И прошлую ночь. Ей просто будет больно… но и всего-то.

— Магистр Шварц… — говорит Новый Хозяин и вздыхает: — Элеонора… впрочем я вижу, что ты все равно мне не поверишь. — он встает и делает круг по своему шатру, выглядывает наружу: — Агнесса! Подойди на минутку! — кричит он.

Через некоторое время в шатер входит женщина. Элеонора в первый раз видела женщину в рясе Инквизиции. Не молоденькую послушницу, не прачку при обозе, не маркитантку — женщину в настоящей рясе, серой, грубой, подпоясанной верёвкой с тремя узлами. Знаки Ордена на левом плече — меч и весы, вышитые серебром. Под рясой — кольчуга, тусклый блеск колец в вырезе ворота. На поясе — не чётки, а боевой нож в кожаных ножнах.

Женщине было за пятьдесят, может больше. Худое лицо, запавшие глаза, седина в волосах под чепцом. Она двигалась осторожно, как человек, который недавно был ранен и ещё не привык доверять своему телу. Но спину держала прямо.

Элеонора невольно отметила это. Прямая спина. Как у неё самой.

— Магистр Шварц, — сказал Верди. — Это Мать Агнесса, настоятельница Ордена Святой Агаты. Сестра Дознания. Элеонора слышала о них — краем уха, обрывками, больше похожими на слухи. Женский боевой орден при Инквизиции. Агнесса посмотрела на неё. Не сверху вниз, не с брезгливостью, не с тем праздным любопытством, к которому Элеонора привыкла за последний год. Просто посмотрела — спокойно, оценивающе. Как смотрит один солдат на другого.

Потом её взгляд скользнул по ошейнику. По кольцу спереди. И что-то в лице Агнессы изменилось — едва заметно, на долю секунды. Не жалость. Жалость Элеонора научилась распознавать мгновенно, жалость она ненавидела. Это было другое. Узнавание, может быть. Понимание?

— Сядь, девочка, — сказала Агнесса. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Ты еле на ногах стоишь.

Элеонора не двинулась. Посмотрела на Верди. Ждала приказа. Год на цепи приучил её не делать ничего без разрешения — даже садиться.

Верди кивнул. Она села. Колени подрагивали, и она была благодарна за стул — хотя ни за что бы в этом не призналась. Агнесса села напротив. Верди остался стоять у входа, скрестив руки на груди.

— Я читала твоё дело, — сказала Агнесса. — Квестор Шварцкройц вёл допросы. Протоколы сохранились.

Элеонора молчала. Протоколы. Такое приятное, канцелярское слово. Протоколы — это когда тебе задают вопросы, а ты отвечаешь, а если отвечаешь неправильно, то тебе напоминают о необходимости сотрудничества. У Шварцкройца были свои методы напоминания.