Лео, подумала Элеонора. Автоматически, без эмоций, как записала бы факт в лабораторный журнал. Лео поднял мёртвых в бою с демонами. Сколько? Много, если половина центурии полегла. Это Третий Круг некромантии, минимум. Скорее выше. Мальчик вырос. Наверное, она должна чувствовать радость. Она ничего не чувствовала.

— … тело Святой Бернарды с алтаря исчезло, — говорила Агнесса. — Северин перед смертью утверждал, что ритуал завершён. Штилл ушёл и забрал с собой девушку, некую Беатриче Гримани.

Беатриче. Элеонора нахмурилась. Кто это такая? У Лео была одна девушка на уме — Алисия. Больше никого, никогда — никого. Кто такая Беатриче?

— Постулианская Ересь, — вступил Верди, ткнув пальцем в карту. — Древний трактат, уничтоженный Конгрегацией. Я читал копию в библиотеке герцога Моравского. Там описано существо — Истинное Дитя. Сгусток магии в человеческом облике. Неподвластно смерти. Способно менять форму. Его миссия — подать сигнал Древним, что пора возвращаться.

— Древние, — повторила Элеонора. Слово вышло плоским, безжизненным. Она понимала, что должна задавать вопросы, что это важно, может быть, самое важное из всего что она слышала в жизни. Но между ней и этими словами стояла стена — толстая, ватная, непроницаемая.

По эту сторону было только одно — серебряная пластина в правом кулаке.

— Магистр, — голос Верди. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — не с раздражением, не с нетерпением. С чем-то похожим на усталое понимание. — Ты не слышишь ни слова из того, что мы говорим.

— Слышу, — соврала она. — Древние. Истинное Дитя. Беатриче Гримани.

— Ты слышишь слова. Но не понимаешь.

Она промолчала. Отпила вина. Взяв кубок левой рукой.

Верди выпрямился. Посмотрел на Агнессу. Та едва заметно качнула головой — погоди, не дави.

Он вздохнул. Отошёл от стола. Вернулся с ещё одним куском хлеба и ломтем сыра. Положил рядом с кружкой.

— Ешь, — сказал снова. — Завтра поговорим.

— Завтра? — Элеонора подняла голову.

— Завтра, — повторил Верди. — Мать Агнесса проводит тебя. Для тебя подготовлена отдельная палатка. С магическим замком, который запирается изнутри. — он помолчал, подбирая слова: — Выспись. Поешь как следует. Утром поговорим.

Замок. Изнутри. Элеонора посмотрела на пластину в кулаке. Потом на хлеб и сыр. Потом на Верди, который уже отвернулся к карте и водил по ней пальцем, бормоча что-то про маршрут.

Она не заплакала. Она не могла заплакать — потому что если начнёт, то не остановится, а она не будет плакать при них, ни при ком не будет. Но что-то внутри сдвинулось. Маленькая трещина в стене, крохотная, почти незаметная.

Замок. Изнутри. И пластина — в её руках.

Агнесса встала. Тронула её за плечо — осторожно, едва касаясь.

— Пойдём, девочка.

Элеонора поднялась. Ноги держали плохо, но она заставила себя идти ровно. Спина прямая. Кулак с пластиной прижат к груди. В другой руке — кусок хлеба с сыром, который она забрала со стола машинально, не думая.

У выхода из шатра она остановилась. Обернулась.

— Квестор.

Верди поднял голову от карты.

— Спасибо за вино, — сказала она. И вышла.

Агнесса шла рядом, чуть сбоку. Молча. Лагерь жил вечерней жизнью — горели костры, пахло кашей, кто-то смеялся, кто-то ругался, лошади фыркали на привязи. Обычные звуки обычного военного лагеря. Раньше эти звуки означали одно — рабочий день закончился, завтра будет новый, такой же. Сегодня они означали что-то другое. Она пока не понимала что.

Палатка оказалась маленькой, но чистой. Раскладушка с шерстяным одеялом, не матрац. Таз с водой. Полотенце. Огарок свечи в глиняном подсвечнике. И дверной полог с мерно светящимся кругом — магическим замком. Достаточно приложить ладонь чтобы запереть. Изнутри.

— Если что-то понадобится, моя палатка через две вправо, — сказала Агнесса. — Спи.

Элеонора кивнула. Вошла. Задвинула штырь. Прислушалась. Шаги Агнессы удалились.

Тишина.

Она села на раскладушку. Разжала правый кулак — медленно, палец за пальцем. Пластина лежала на ладони, влажная от пота, с отпечатками её пальцев на серебре. Руны мерцали в полумраке палатки, едва заметно, как далёкие звёзды.

Она положила пластину под подушку. Потом достала. Снова положила. Достала. Прижала к щеке — металл был тёплым.

Потом она съела хлеб с сыром. Потом выпила воду из таза — забыв, что она для умывания. Потом легла, натянула одеяло до подбородка, засунула руку под подушку и нащупала пластину.

Вот так. Если кто-то попытается забрать — она проснётся.

Она лежала в темноте, слушая звуки лагеря, и пальцы перебирали руны на серебряной поверхности. Игнис. Калор. Она узнавала их на ощупь — руны были универсальными, те же, что и в боевых кругах. Знакомые. Как буквы алфавита.