Поведение Варгрофа как будто что-то в ней что-то надломило. Не избиения хозяина, не смерть близких, даже не потеря свободы, но его безразличие стало последней каплей. Она как будто потерялась где-то и не могла себя найти.

Ясна взяла у Зельи на кухне еду и отправилась с ней к воину. По дороге она встретила хозяина. Видя, куда она направляется, он удовлетворенно кивнул. И даже придержал ей дверь, потому что Ясне пришлось бы поставить поднос на пол, чтобы открыть ее. Внутрь заходить он не собирался. И Ясна какой-то частью сознания оказалась этому рада. Другой же части ее было уже все равно.

Она вошла и тихо поставила поднос на пол, кинув взгляд на наемника. Тот дремал, но когда она начала убирать со стола склянки, чтобы освободить место, открыл глаза. Невольница тут же опустила свои. Она поставила несколько мисок на стол.

Варгроф взял одну из них, принюхался и принялся пить куриный бульон, который Зелья сварила специально для него. Ясна отошла на несколько шагов и просто стояла. Не двигалась. Не отводила взгляд от своих босых ног. Голова была пуста. Все мысли она как будто выплакала вместе со слезами.

Наконец он поставил миску на стол и со стоном поменял положение. Теперь он сел поперек кровати, ровно посередине, положил несколько подушек себе под спину и откинулся на них. Он был наг, только простыня скрывала небольшую часть тела, оставляя открытыми торс, замотанный белыми повязками, и мускулистые ноги. Что-то поменялось в воздухе. Атмосфера стала другая. Если раньше он был голый, просто потому что ранен, а в небольшой спальне душно, то сейчас будто нарочно выставил себя напоказ.

Но Ясна упорно заставляла себя отводить взгляд.

— Посмотри на меня, — он сказал это без тех властных интонаций, которые любил использовать Титум, но все же это прозвучало как приказ.

Ясна сглотнула вязкую слюну и подняла голову. Да, он был прекрасен. Все так же, как и раньше. За время, пока лежал, чуть похудел, но так мышцы на торсе и руках еще сильнее выпирали. Ясна сжала челюсти и снова опустила глаза. Прекрасный, но совершенно чужой. Не он целовал ее горячо, не он убирал губами слезинки с лица. Это был другой Варгроф. В другой жизни.

— Подойди ближе, — снова тихий приказ.

Ясна повиновалась. Сделала несколько шагов к нему и остановилась.

— Еще ближе, Ясна.

Сердце забилось быстрее. О, боги! Она думала, что больше не привлекает его в новом качестве. Но неужели он опустится до того, чтобы?.. Чтобы вот так?.. И все же, не зная, как он отреагирует на отказ и памятуя о словах Титума, сделала еще несколько шагов, оказавшись прямо возле его коленей. Теперь они находились в поле ее зрения.

— Раздевайся.

Это тот человек, о котором она мечтала ночами, когда было слишком тяжело. О котором думала. К которому мысленно обращалась в моменты почти полного отчаяния. И то, что казалось таким заманчивым по доброй воле, стало ужасным. Руки невыносимо задрожали. Она сжала их в кулаки, чтобы не показывать свое состояние, все еще не глядя ему в лицо. Боялась увидеть там обычную насмешку. Или презрение.

Она думала, что выплакала уже все. Что в ее теле не осталось воды, но нет: медленная обжигающая слеза поползла из одного глаза. Ясна не смахивала ее.

— Раздевайся, — повторил Варгроф, не делая ни единого движения.

Мучительно медленно, почти через боль, она отстегнула булавку и принялась разматывать одеяние. Круг за кругом, оголяя плечи, бедра… Последнее движение — и она останется совсем нагой.

Быстрым движением, будто он кобра, Варгроф кинулся к ней и остановил руку за миг до этого.

— Уходи, Ясна. Уходи!

Глаза ее расширились. Она смотрела на этого мужчину и совершенно не понимала, что происходит. Он сбил ее с толку поведением. Чего он от нее хочет?

Она будто опомнилась, попятилась, на ходу снова заматываясь. Не знала, зачем он ее отпустил, хотя мог сделать все что ему только вздумалось бы. Но он сказал уходить, и она не стала задавать вопросы. Просто вышла, даже не забрав пустую посуду. Вышла и стремглав понеслась к себе в комнату.

По дороге чуть не налетела на Титума, от которого не скрылось то, что она на ходу застегивала булавку. Ей вслед донесся его мелодичный смех. И от этого пробрал мороз по коже.