Она не стала даже и пытаться. Лучше выждать подходящий момент, чем все испортить нетерпеливостью.

Утром Ясна вместе со всеми рабынями пошла в купальню. Хозяева еще спали. Солнце только-только показалось над горизонтом, женщины ворчали на то, что Ясна сама сняла все повязки, поэтому сейчас они помогали ей замотать ноги и руки, перед этим обработав их мазью, чтобы в раны не попала грязь. Спину тоже пришлось обработать, но ее оставили без повязок.

— Так лучше, — с уверенностью сказала Зелья. — Быстрее заживет.

Эту ночь Ясна, как и предыдущие, пока находилась без сознания, провела лежа на животе. В первый раз при обработке ран девица дергалась, теперь же стойко выдержала всю процедуру без единого звука или движения.

— Кажется, ты начинаешь к этому привыкать, — невесело пошутила Эрмина.

Ясна ничего на это не ответила. Она вытерпит все, но привыкнуть? Нет, к такому никогда не привыкнешь. И она думала не о боли. Ее-то, по сути, можно переносить, хотя и с трудом. Но унижение, которому Ясна каждый раз подвергалась, когда кто-то заносил над ней руку, а она не могла дать отпор, — это то самое чувство, которое медленно убивало изнутри. К нему-то никогда не привыкнуть.

Рабыни разбрелись по своим делам. Ясна осталась одна. Она медленно вышла из купальни. Солнце ударило в нее без предупреждения. Чувствительную поврежденную кожу на спине и плечах, которая в легком одеянии оставалась открыта, обожгло огнем. Ясна ускорила шаг, чтобы быстрее пересечь двор и войти в тень дома. Под навесом стояли охранники. Невольница увидела синеглазого воина, и, несмотря на то, что солнечные лучи вгрызлись в ее располосованную спину, замерла. Он не смотрел на нее, не видел, что она приближается. Из ступора ее вывел смех новичка. Тот глянул на Ясну и ухмыльнулся.

— Ну, чего встала? Варгроф, кажется, у тебя появилась поклонница!

Только сейчас он медленно повернулся к ней, и глаза их встретились. У невольницы мелко задрожали руки и нижняя губа. А Варгроф, человек, воспоминания о котором согревали ее в самые трудные щепки, просто пожал плечами и, мазнув по ней взглядом, отвернулся к своему собеседнику, продолжив разговор.

Ясна не могла сделать ни вдох, ни выдох, ее как будто парализовало. За что он так с ней? Неужели это месть за то, что не сбежала с ним в ту ночь? Неужели он может быть так жесток? Если это игра, то слишком реалистичная с его стороны. Он мог бы хотя бы глазами сообщить ей о многом. Одного теплого взгляда хватило бы, чтобы она держалась! Но вместо этого — равнодушие, будто он вовсе не узнал ее. Словно посмотрел на прохожую на улице, которую в первый и последний раз видит. От этого грудь пронзила резкая боль. Ясна схватилась за сердце.

— Иди работай, — посмеялся над ней Крион. — А то хозяину расскажу.

Закусив нижнюю губу, чтобы та не дрожала, Ясна прошмыгнула между охранниками, услышав, как Крион присвистнул.

— Смотри, как господин Титум ее отделал! — услышала она. — Эта что ль сбежала?

Ясна не слышала, ответил ли ему Варгроф. Она, прерывисто дыша, чтобы не разреветься прямо в коридоре, забежала в комнату, где сейчас никого не было, и кинулась на кровать, уткнувшись носом в подушку. Горький ком поселился в горле, он сдавливал шею, мешая дышать, не позволяя ясно мыслить. Глубокая обида пронизывала все ее существо, накатывая волнами, захлестывая ее, заставляя задыхаться. Она рыдала в голос, так впиваясь лицом в подушку, что звуков почти не было слышно. Ясна через слезы изливая все горе, все, что с ней произошло за последние две седмицы. Оплакивала отца и брата, стенала о том, что ничего не знает о судьбе матери. Хоронила свою прежнюю жизнь. Она могла бы держаться, могла бы жить надеждой сбежать с Варгрофом из этого страшного дома, уйти от всех. Но он, похоже, наказывал ее. Неужто и разыскал ее только для того, чтобы показать превосходство? Чтобы окунуть ее с головой в то, что теперь она не госпожа? Ни ему, ни кому бы то ни было. Она теперь никто. Пустое место.

Слезы лились и лились. От кого угодно Ясна вынесла бы такого отношение. От кого угодно, но не от того, чьи горячие губы шептали ей нежности, чьи сильные руки так крепко обнимали, заставляя сожалеть о том, что она не может послать все к демонам и сбежать с ним. Но это было в прошлой, такой далекой жизни. В то время, когда Варгроф мог касаться ее только украдкой. А теперь… Теперь она не нужна ему. Теперь все кончено.

Одним своим взглядом он убил в ней что-то. Сломал то, что не смог бы сломать Титум, как бы ни избивал ее. Она рыдала, пока были слезы. Пока они капали, насквозь вымочив подушку. Но они постепенно иссякли. Голова гудела, а в теле поселилась странная легкость. Ясна не спала, но и не бодрствовала. Она где-то летала, пока наконец сон не забрал ее. Пока не лишил возможности думать.

Однако долго спать она не смогла. К ней в сознание пробился громкий женский крик.

Ясна еще не проснулась как следует, не успела даже веки раскрыть, а сердце уже выпрыгивало из груди. Она подняла голову. Издалека вопила Авина. В первый миг Ясна ужаснулась, что они в очередной раз поссорились с Титумом, а это означало бы, что ее не до конца зажившие раны снова откроются.

Однако это не было похоже на ссору. Женщина просто громко протяжно кричала на одной ноте. Рабыни повскакивали с постелей и кинулись к хозяйке. Ясна шла последней, потому что ей еще было тяжело быстро двигаться.

Из окон лился лунный свет. Зелья забежала на кухню и зажгла от углей в печи лучину, которой подожгла масляный светильник. Он немного коптил, но свет давал ярче, чем свечи. Ясна подождала Зелью, и они вместе пошли на звук. Он резко прервался.

Рабыни ускорили шаг. Когда Зелья и Ясна появились в хозяйской спальне, Йанетта и Эсмина уже склонились над чем-то на полу. Господин Титум поспешно натягивал на обнаженное тело халат. Его жена, обернутая в простыню, прижимая ее к груди, чтобы ткань не соскользнула, тоже опустилась рядом с прислужницами.