Базовая реакция отрицания показала себя предсказуемо и уныло. Этот человек пытался активировать заученную защитную легенду, полностью игнорируя очевидный факт своего провала. Бывший теолог даже не повернул головы в сторону задержанного. Шпренгер аккуратно взял двумя пальцами тонкий, изящно изогнутый скальпель и поднёс его к свету магического светильника. Лезвие хищно блеснуло, поймав жёлтый отблеск пламени.

— Человеческая кожа представляет собой удивительно прочный и эластичный материал, — ровным, лекционным тоном произнёс Шпренгер. Глава КГБ повернулся к пленнику, привычным жестом поправляя на переносице очки для чтения.

Академический тон безопасника разительно контрастировал с чудовищным смыслом его слов. Шпренгер говорил о коже с таким же ледяным спокойствием, с каким торговец на рынке обсуждает качество прошлогодней репы. Он медленно подошёл к прикованному бармену, держа скальпель точно на уровне его глаз.

— Мы начнём с левой руки, Волагер. Сантиметр за сантиметром. Я буду подробно комментировать каждый надрез, чтобы Вы могли в полной мере оценить изящество анатомического строения собственных кистей. Процесс займёт около трёх часов. Затем мы перейдём к извлечению ногтевых пластин.

Кровь отхлынула от лица Волагера.

Волагер понимал абсолютную серьёзность намерений стоящего перед ним человека в чёрном сюртуке. Бывший глава стражи не был тренированным боевиком, привыкшим терпеть дикую физическую боль. Его стихией была политика и кабинетные разборки, дворцовые интриги и коррупция. Столкновение с грубой, неотвратимой физиологической угрозой вызывало критическую системную ошибку в его перегретом мозгу.

Глаза пленника расширились до предела. Грудь судорожно заходила ходуном, пытаясь силой протолкнуть спёртый подвальный воздух в сжавшиеся лёгкие. Звон цепей многократно усилился, превратившись в непрерывный жалкий лязг. Волагер забился на стуле, словно выброшенная на каменистый берег рыба.

— Нет! Умоляю, не надо! — истошный вопль разорвал тишину камеры, отразившись от каменных сводов многократным эхом. Предатель запаниковал. Психологическая защита рухнула под тяжестью первобытного животного ужаса. — Сэр Рос! Вы же рыцарь, Вы не допустите, я знаю!

— Говори, Волагер! — рыкнул я. — Только откровенность спасёт тебя от этого ужасного человека.

— Я всё расскажу! Каждое имя, каждую явку, каждый приказ из Бруосакса! Только уберите от меня этого маньяка!

Я кивнул Шпренгеру и тот отступил на шаг. Отступил, но не ушёл.

— Говори.

— С чего начать, сэр Рос? — жалобно спросил Волагер.

— Начнём с самых азов, Волагер. Как бывший начальник стражи, арестованный в Каптье, оказался за барной стойкой в самом грязном порту Газарии? Кто конкретно организовал твою скрытую переброску? Называй имена своих прямых кураторов в столице Бруосакса.

Бармен судорожно сглотнул, не отрывая покрасневшего испуганного взгляда от скальпеля. Его сознание отчаянно цеплялось за возможность выговориться как за единственный призрачный шанс на дальнейшее выживание.

— Всё началось ещё до войны, сэр Рос, — хриплым, надломленным голосом начал Волагер свою долгую исповедь. — Новый губернатор Каптье отправил меня не на эшафот, а в камеру смертников маэнской тюрьмы. В общем-то это ничем не отличается от казни, только медленно и мучительно. Когда меня бросили в тёмную камеру, я провёл там долгие четыре месяца. Меня не били, но там было так голодно, холодно, не было света и прыгали крысы величиной с собаку, что половина моих сокамерников умерли за эти месяцы. Однажды я проснулся от того, что крысы тогда жрали гоблина справа от меня.

— И каким же образом судьба дала тебе второй шанс, капитан?

— Дала, да… Одни утром стражник взял мзду и пустил ко мне чужака. Пришёл неизвестный человек в сером походном плаще с серебряным шитьём. Он молча показал мне бумагу с гербом Бруосакса и шёпотом предложил взаимовыгодную сделку. Моя никчёмная жизнь в обмен на побег и выполнение любых приказов. А что я мог? Я был готов крысам задницы целовать каждый день, лишь бы вырваться из лап смерти.

Волагер глотал спёртый подвальный воздух жадными рывками. Слова лились из него торопливым, сбивчивым потоком, напоминая исповедь смертельно больного.

Да у него, в сущности, и ситуация была похожая на рискующего умереть в любой момент.

В Газарии действовал свод обычаев, по которым наказывали в случае совершения преступлений, нечто вроде ужасно примитивного уголовного кодекса. И у преступников был минимальный набор прав, как минимум за свои преступления их судили прежде, чем наказать.

Сейчас была война, Шпренгеру было плевать на условности и Волагер имел не иллюзорный шанс получить пытки и умереть. Прокляв тот день, когда в его камеру смертников пришёл тот человек с бруосакской бумагой.