Он прошел несколько километров по тротуарам, и его варикозная язва запульсировала. Второй раз за три недели он пропускал вечер в Общественном центре: опрометчивый поступок, поскольку всем известно, что там ведется строгий подсчет количества посещений. В принципе у члена Партии нет свободного времени, и он никогда не остается один, кроме как в постели. Предполагалось, что в нерабочее время или когда он не ест и не спит, он принимает участие в каком-нибудь совместном отдыхе: делать такие вещи, которые могли расценить как стремление к одиночеству, даже гулять одному, было немного опасно. В новодиалекте имелось и слово для этого – инджизнь, означавшее индивидуализм и чудачество. Но вечером, выйдя из Министерства, он не мог не поддаться искушению пьянящего апрельского воздуха. В этом году он еще не видел такого нежно-голубого неба, и оттого вдруг длинный шумный вечер в Центре, скучные, изматывающие игры, лекции, скрипящее товарищество, смазанное джином – все это показалось ему невыносимым. Поддавшись импульсу, он пошел прочь от автобусной остановки и побрел по лабиринтам Лондона – сначала на юг, затем восток, затем снова на север, – теряясь среди неизвестных улиц и едва понимая, в каком направлении идет.

«Если и есть надежда, – написал он в дневнике, – то она связана с пролами». Он снова и снова возвращался к этим словам, к этой фразе, заключающей в себе и мистическую истину, и явную нелепость. Он зашел в какие-то непонятные трущобы с постройками грязно-коричневого цвета, где-то к северо-востоку от места, которое когда-то было вокзалом Сент-Панкрас. Он брел по вымощенной булыжником улице с маленькими двухэтажными домишками, чьи разбитые двери открывались прямо на тротуар и которые почему-то напоминали крысиные норы. Повсюду, среди булыжников мостовой, виднелись лужи грязной воды. А в дверных проемах и рядом с ними, в узких переулках, расходящихся от обеих сторон улицы, в невероятном количестве роились люди: девушки в полном расцвете лет с грубо накрашенными помадой губами, за которыми гонялись молодые парни; переваливающиеся, словно утки, толстые бабы, глядя на которых легко представить, какими станут девушки через десять лет; дряхлые сгорбленные создания, шаркающие растоптанными ступнями; босоногие дети, играющие прямо в лужах и бросающиеся врассыпную, услышав сердитые крики матерей. Не меньше четверти окон на улице были выбиты и закрыты картоном. Почти никто не обращал внимания на Уинстона, лишь некоторые смотрели на него с настороженным любопытством. У двери стояли две уродливые тетки с кирпично-красными руками, сложенными поверх фартуков. Подойдя поближе, Уинстону удалось расслышать обрывки их разговора:

– Да, грю ей, все очень хорошо, грю. Была б ты на моем месте, сделала б, что и я. Легко критиковать, я грю, тебе бы мои заботы.

– А, – отозвалась другая, – вот именно, им все шуточки. Все бы шуточки.

Их крики резко оборвались. Он проходил мимо – женщины изучающе смотрели на него и враждебно молчали. Хотя, наверное, нет, не враждебно – просто с некоторой настороженностью, минутной заминкой, словно заметили какое-то незнакомое животное. Голубые комбинезоны партийцев не часто увидишь на улицах вроде этой. Действительно, неразумно показываться в таких местах без особой на то надобности. Наткнешься на патруль – тебя могут остановить. «Могу я посмотреть ваши документы, товарищ? А что вы здесь делаете? В какое время ушли с работы? Вы обычно ходите домой этой дорогой?» – и так далее, и тому подобное. Не то чтобы существовали какие-либо правила, запрещавшие ходить домой непривычным маршрутом, но дойди это до полиции мыслей, и самого факта будет достаточно для привлечения внимания.

Внезапно улица пришла в движение. Со всех сторон неслись предупреждающие крики. Люди влетали в дверные проемы, как кролики в нору. Молоденькая женщина выпрыгнула из двери прямо перед носом Уинстона, схватила крошечного малыша, игравшего в луже, обернула его фартуком и снова прыжком скрылась в доме – и все это отработанным движением, за секунду. В то же мгновение появился мужчина в черном костюме, походившем на концертную гармонь; он показался из переулка и бежал по направлению к Уинстону, взволнованно указывая на небо.

– Пароход! – закричал он. – Берегись, начальник! Бахнет по башке! Быстро ложись!

Пароходом пролы почему-то называли ракету. Уинстон мгновенно упал на землю лицом вниз. Пролы, предупреждая о таких вещах, почти никогда не ошибались. Видимо, они обладали инстинктивным чувством, которое говорило им, что через несколько секунд упадет ракета, а ведь ракеты, как известно, движутся быстрее звука. Уинстон зажал голову руками. Мостовая будто поднялась с грохотом – и по спине застучали какие-то предметы. Встав, он обнаружил, что весь покрыт осколками разбившегося поблизости окна.

Он снова отправился в путь. Бомба уничтожила несколько домов в двухстах метрах дальше по улице. В небе висело черное облако дыма, а под ним – клубы гипсовой пыли, в которой виднелась толпа людей, собравшихся у развалин. Небольшая куча гипса лежала прямо на тротуаре, в середине ее он увидел ярко-красную полосу. Подойдя поближе, он понял, что перед ним человеческая кисть. Сама рука, кроме кровавого края, была совершенно белой и напоминала гипсовый слепок.

Он отпихнул ногой находку в канаву и затем, дабы обойти толпу, свернул в переулок направо. Уже через три или четыре минуты он вышел из зоны бомбового поражения и очутился в гуще гудящей уличной жизни, где все вели себя так, будто ничего не случилось. Было почти двадцать часов, и в винных лавках, куда пролы часто ходили (они называли их «пабы»), буквально не протолкнуться. Закопченные двери беспрестанно открывались и закрывались, выпуская запах мочи, опилок и скисшего пива. В углу, образованном выступом дома, очень близко друг к другу стояли трое мужчин, и тот, что посередине, держал сложенную газету, которую двое других читали через его плечо. Уинстон, даже еще не приблизившись к ним и не различая выражения их лиц, увидел по позе мужчин, что они чем-то крайне увлечены. Наверняка читали важное сообщение в газете. До них оставалось всего несколько шагов, как вдруг группа разделилась, и двое затеяли нешуточное препирательство. Казалось, они вот-вот бросятся в драку.

– Ты что, мать твою, не можешь послушать, что я говорю? Говорю тебе, ни один номер на семерку в конце не выиграл за четырнадцать месяцев!

– Выиграл, было!

– Нет, не было! У меня дома все записано за два года, на листке бумаги. Каждый раз пишу, как часы. Говорю же: ни один номер на семерку…

– Да на семерку и выиграл! Я могу тебе почти весь этот чертов номер назвать. Четыре ноль семь в конце. Было в феврале, на второй неделе февраля.

– Какой февраль, твою бабушку! У меня все черным по белому. Говорю же тебе: ни один номер…

– Да заткнитесь вы! – сказал третий мужчина.

Они говорили о Лотерее. Удалившись от них метров на тридцать, Уинстон обернулся. Они все еще спорили – живо и страстно. Лотерея с ее еженедельными выплатами огромных выигрышей была важным общественным событием, к которому пролы проявляли самый что ни на есть серьезный интерес. Быть может, для нескольких миллионов пролов лотерея представляла собой самый важный, если не единственный, смысл жизни. Она стала их радостью, их безумием, их утешением, их интеллектуальным стимулом. Там, где дело касалось Лотереи, даже те, кто едва ли умел читать и писать, оказывались способными на сложные подсчеты и проявляли поразительную память. Целое племя людей жило исключительно за счет продажи систем, прогнозов и счастливых амулетов. Уинстон никакого отношения к Лотерее не имел: она находилась в ведении Министерства изобилия, но он понимал (на самом деле, каждый в Партии понимал), что призы существовали главным образом в воображении. В действительности выплачивались только мелкие суммы, а большие призы выигрывали лишь несуществующие персоны. В отсутствии хорошего сообщения между частями Океании организовать обман не составляло труда.