– Я скажу или вы начнете? – спросил он.

– Я скажу, – быстро ответил Уинстон. – Эта штука и вправду выключена?

– Да, все выключено. Мы одни.

– Мы пришли сюда, потому что…

Он замолчал, впервые осознавая, насколько неясны его мотивы. В действительности он сам не знал, какую помощь ждет от О’Брайена, а потому трудно объяснить, зачем он пришел сюда. Он продолжил, понимая, что любые слова, сказанные им, прозвучат неубедительно и вычурно:

– Мы считаем, что существует заговор, что-то вроде секретной организации, борющейся с Партией, и что вы имеете к ней отношение. Мы хотим вступить в нее и работать на нее. Мы враги Партии. Мы не верим в принципы Ангсоца. Мы мыслепреступники. А еще мы прелюбодеи. Я говорю это вам потому, что мы хотим быть честными с вами. Если вы желаете, чтобы мы еще в чем-то признались, то мы готовы.

Он прервался и бросил взгляд через плечо, поскольку ему показалось, будто открылась дверь. И точно: без стука вошел маленький желтолицый слуга. Уинстон увидел, что он несет поднос с графином и бокалами.

– Мартин – один из нас, – буднично заметил О’Брайен. – Несите напитки сюда. Ставьте их на круглый стол. Стульев хватает? Тогда мы можем присесть и поговорить с комфортом. Несите и себе стул, Мартин. У нас дело. Следующие десять минут вы не слуга.

Маленький человечек сел на стул – довольно непринужденно, но все еще с видом слуги – слуги, наслаждающегося оказанной ему привилегией. Уинстон взглянул на него уголком глаза. Ему пришло в голову, что этот человек всю свою жизнь играет роль и что даже сейчас он опасается и не хочет сбрасывать привычную маску. О’Брайен взял графин за горлышко и наполнил бокалы темно-красной жидкостью. В голове Уинстона вспыли смутные воспоминания о том, как давным-давно он видел то ли на стене, то ли на заборе огромную бутылку из электрических огней, которые перемещались туда-сюда и будто выливали содержимое в бокал. Сверху жидкость казалась почти черной, а в графине она рубиново мерцала. Запах был кисло-сладким. Он видел, как Джулия поднимает бокал и с откровенным любопытством вдыхает его аромат.

– Это называется вином, – пояснил О’Брайен с легкой улыбкой. – Вы наверняка читали о нем в книгах, не сомневаюсь. Однако боюсь, что члены Внешней партии видят его крайне редко. – Его лицо снова стало серьезным, и он поднял бокал. – Думаю, нам следует для начала выпить за здоровье. За здоровье нашего вождя, за Эммануэля Гольдштейна.

Уинстон с энтузиазмом взялся за бокал. Он читал о вине и мечтал о нем. Оно, подобно стеклянному пресс-папье и наполовину забытым стишкам Чаррингтона, принадлежало к исчезнувшему, романтичному прошлому, к былым временам, как он любил называть этот период в своих тайных размышлениях. По каким-то причинам он всегда думал, что вино очень сладкое на вкус, как варенье из ежевики, и сразу же ударяет в голову. Но, сделав глоток, он явно разочаровался. Правда состояла в том, что после многих лет употребления джина, он почти не чувствовал вкуса вина. Он поставил пустой бокал на стол.

– То есть такой человек – Гольдштейн – существует? – спросил он.

– Да такой человек существует, и он жив. А где он, этого я не знаю.

– А заговор, организация? Это правда? Разве это не выдумка полиции мыслей?

– Нет, это правда. Мы называем ее Братством. Вы никогда не будете знать о Братстве много – лишь то, что оно существует и что вы состоите в нем. Я к этому еще вернусь. – Он посмотрел на наручные часы. – Даже членам Внутренней партии не стоит выключать телеэкран более чем на полчаса. И вам не следовало приходить сюда вместе, уйдете вы по отдельности. Вы, товарищ, – он кивнул в сторону Джулии, – покинете квартиру первой. В нашем распоряжении двадцать минут. Вы понимаете, что я должен сначала задать вам несколько вопросов. В общих чертах, на что вы готовы?

– На все, что в наших силах, – ответил Уинстон.

О’Брайен немного повернулся на стуле, так чтобы смотреть прямо на Уинстона. Он почти не обращал внимания на Джулию, будто считал само собой разумеющимся, что Уинстон будет говорить за нее. Он начал задавать вопросы тихим невыразительным голосом, словно весь этот процесс был рутиной, чем-то вроде катехизиса, словно большинство ответов уже было известно ему.

– Вы готовы отдать свои жизни?

– Да.

– Вы готовы совершить убийство?

– Да.

– Совершить террористический акт, который может привести к смерти сотен невинных людей?

– Да.

– Предать свою страну и служить иностранным государствам?

– Да.

– Вы готовы обманывать, заниматься подлогом, шантажировать, разлагать детские умы, приучать к наркотикам, поощрять проституцию, разносить венерические заболевания – делать все, что может деморализовать и ослаблять власть Партии?

– Да.

– Если, к примеру, ради дела потребуется плеснуть серную кислоту в лицо ребенку, вы готовы на это?

– Да.

– Вы готовы полностью потерять свою личность и прожить оставшуюся жизнь как официант или портовый рабочий?

– Да.

– Вы готовы совершить самоубийство, если и когда мы прикажем вам это сделать?

– Да.

– Вы готовы, вы оба, расстаться и никогда больше не видеться?

– Нет! – нарушила молчание Джулия.

Уинстону показалось, что до его ответа прошла целая вечность. На мгновенье он даже будто бы утратил способность говорить. Язык шевелился беззвучно, произнося начальный слог то одного, то другого слова – и так снова и снова. И пока он не сказал, он даже не знал, что именно он собирается ответить.

– Нет, – вымолвил он наконец.

– Хорошо, что вы это сказали, – произнес О’Брайен. – Нам нужно знать о вас все.

Он повернулся к Джулии и добавил уже более выразительным голосом:

– Вы понимаете, что, даже если он выживет, он может стать совсем другим человеком? Возможно, мы прикажем ему принять новую личность. Лицо, движения, форма рук, цвет волос и даже голос, возможно, изменятся. И вы сами, может быть, станете другим человеком. Наши хирурги способны менять людей до неузнаваемости. Иногда это необходимо. Иногда мы даже идем на ампутацию конечности.