Едва ли нужно говорить о том, что подобная стратегическая схема представляет собой всего лишь неспособный осуществиться мираж. Более того, военные действия не ведутся нигде, кроме спорных областей возле экватора и полюса, никакие вторжения на вражескую территорию не производятся. Именно этим объясняется тот факт, что в некоторых регионах границы между сверхдержавами проведены произвольно. Евразия, например, могла бы без помех завоевать Британские острова, в географическом отношении являющиеся частью Европы. С другой стороны, Океания могла бы подвинуть свои границы до Рейна или даже до Вислы. Однако это нарушило бы негласно существующий принцип культурной целостности, соблюдаемый всеми сторонами. Если бы Океания вознамерилась завоевать регионы, прежде называвшиеся Францией и Германией, ей пришлось бы либо истребить население этих территорий, что физически трудно сделать, либо ассимилировать примерно сто миллионов душ, которые, с учетом технического прогресса, находятся приблизительно на уровне самой Океании. Проблема признается всеми тремя супердержавами. Каждой из них абсолютно необходимо, чтобы контакты ее граждан с иноземцами отсутствовали полностью, за исключением небольшого количества пленных, захваченных в ходе военных действий, и цветных рабов. Даже к жителям державы, официально являющейся в данный момент союзницей, принято всегда относиться с самыми мрачными подозрениями. За исключением военнопленных, средний гражданин Океании никогда не видел граждан Евразии и Востазии; владеть иностранными языками ему запрещено. Если позволить ему вступать в контакты с иностранцами, он непременно обнаружит, что они такие же люди, как и он сам, и все, что наговорили ему о них, – бесстыдная ложь. Исчезнет замкнутый мирок, в котором он живет, a с ним рассеются страх, ненависть и ощущение собственной правоты, на котором основан его моральный кодекс. Поэтому все три стороны понимают: вне зависимости от того, насколько часто Персия, Египет, Ява и Цейлон меняют своего сюзерена, границы ядра державы остаются неизменными, и пересекать их могут только начиненные бомбами ракеты.

Подо всем этим кроется тот никогда не упоминаемый, но тем не менее тактично признаваемый всеми тремя сторонами факт, что уровень и условия жизни во всех трех державах практически одинаковы. В Океании господствует идеология так называемого ангсоца, в Евразии это необольшевизм, а в Востазии первенствует философия почитания смерти, хотя, возможно, китайское название ее точнее переводится как культ уничтожения личности. Жителю Океании не позволено изучать тонкости этих философских течений, однако он должен считать их варварскими извращениями, а также издевательством над нравственностью и здравым смыслом. На самом деле все три философских течения едва различимы, а социальные системы, воздвигнутые на их основе, вовсе тождественны. Во всех трех державах существует аналогичная пирамидальная общественная структура, такое же почитание полубожественного вождя, такая же экономная экономика, существующая ради непрерывных военных действий и благодаря им. Отсюда следует, что все три супердержавы не только не могут завоевать одну из двух соперниц, но и, сделав это, не добьются никаких преимуществ. Напротив, оставаясь в перманентном конфликте, они поддерживают друг друга, как три ноги треноги. И, как бывает всегда, правящие круги всех трех сверхдержав одновременно и осознают, и не осознают, что именно творят. Отдавая свою жизнь делу завоевания всей планеты, они тем не менее прекрасно знают, что победа недостижима, а война должна продолжаться. Тем временем тот факт, что завоевание невозможно, разрешает существовать теории отрицания реальности, являющейся существенной особенностью ангсоца и соперничающих с ним систем мировоззрения. Здесь необходимо повторить сформулированное выше положение: когда война становится постоянной и непрерывной, это в корне меняет ее характер.

В прошлые века война едва ли не по определению представляла собой событие, которое рано или поздно должно было прийти к концу, завершиться решительной победой или столь же неоспоримым поражением. В прошлом война также представляла собой один из основных инструментов, связывавших человеческое общество с физической реальностью. Все правители всех веков пытались заставить своих последователей воспринимать мир в ложной перспективе, однако они не могли изобразить поражение в войне как победу. Так что, пока поражение означало утрату независимости или могло привести к другому не менее нежелательному результату, приходилось принимать серьезные меры, чтобы его избежать. Игнорировать физические факты невозможно. В философии, или даже религии, или этике, или политике два плюс два может равняться и пяти, но когда ты проектируешь винтовку или аэроплан, два плюс два всегда равно четырем. Неэффективные нации рано или поздно завоевываются сильными, и борьба за эффективность не допускает иллюзий. Более того, чтобы быть эффективным, необходимо учиться на прошлом, что требует достаточно точной картины того, что происходило в былые времена. Газетные статьи и учебники истории всегда были тенденциозны и приукрашивали действительность, однако фальсификации того уровня, который практикуется в наши дни, в прошлом были невозможны. Война являлась предохранительным клапаном с точки зрения здравого смысла и, пока таковой интересовал правящие классы, считалась наиболее надежным из всех предохранителей. Пока войну можно выиграть или проиграть, никакой правящий класс не может избежать определенной меры ответственности.

Но когда война становится непрерывной в буквальном смысле этого слова, она перестает быть опасной. Когда война непрерывна, не существует такой вещи, как военная необходимость. Технический прогресс может прекратиться, а наиболее осязаемыми фактами можно пренебречь или вообще не обратить на них внимания. Как мы уже видели, исследования, способные удостоиться звания научных, ведутся теперь исключительно в военных целях, однако обычно они ограничены областью мечтаний, и отсутствие результатов более не имеет значения. Эффективность потеряла прежнее значение даже в военных вопросах. В Океании более нет ничего эффективного, кроме органов Госмысленадзора. Каждая из трех мировых держав, по сути дела, представляет собой отдельную вселенную, в рамках которой позволительно практиковать любое мыслимое духовное извращение. Реальность проявляет себя только в повседневных потребностях – необходимости пить и есть, иметь одежду и крышу над головой… ну, и не отравиться чем-либо, не выпасть из окна верхнего этажа и так далее. Грань между жизнью и смертью, между физическим удовольствием и отсутствием его по-прежнему существует, но это все. Отрезанный от контактов с внешним миром житель Океании подобен человеку в межзвездном корабле, не способному определить, где у него верх, а где низ.

Власть правителей такого государства имеет абсолютный характер, недоступный никаким прошлым фараонам и цезарям. Они обязаны не допустить того, чтобы последователи их умирали от голода в неприличном количестве, еще они обязаны поддерживать столь же невысокий уровень военной техники, что их соседи; но как только этот минимум достигнут, они могут придать реальности любой выгодный для них вид.

Посему современная война, если судить ее по нормам предшествующих войн, является откровенным жульничеством. Он подобна дракам самцов некоторых копытных, чьи рога поставлены так, что они неспособны нанести друг другу увечья. Однако, не являясь реальной, она тем не менее не становится бессмысленной. Она съедает излишки потребительских товаров и позволяет сохранить ту особую ментальную атмосферу, в которой нуждается иерархическое общество. Война, как можно будет увидеть, представляет собой чисто внутреннее дело державы.

В прошлом правящие группировки всех стран мира, умея распознать общий интерес и потому имея возможность ограничить разрушительность войны, тем не менее сражались друг с другом, и победитель всегда грабил побежденного. В наши дни они не сражаются друг с другом. Их война, война каждой правящей группировки, ведется против собственных подданных, и цель войны заключается не в том, чтобы приобрести или не утратить какие-либо территории, но в том, чтобы сохранить в целости собственное государственное устройство. Поэтому само слово «война» вводит теперь в заблуждение. По всей видимости, можно утверждать, что, сделавшись непрерывной, война как таковая перестала существовать. То особое давление, которое она оказывала на человечество начиная с неолита и заканчивая началом двадцатого столетия, исчезло, уступив место чему-то совершенно другому. С тем же самым результатом три супердержавы вместо непрекращающейся войны могли бы заключить между собой вечный мир и жить в покое в своих нерушимых границах, ибо в таком случае каждая из них осталась бы самодостаточной вселенной, навсегда освободившейся от отрезвляющего страха перед внешней угрозой. Постоянный мир был бы точно таким, как постоянная война. Хотя огромное большинство членов Партии воспринимают его в более узком плане, таков внутренний смысл партийного лозунга: ВОЙНА – ЭТО МИР.

Уинстон на мгновение перестал читать. Где-то вдалеке прогрохотал взрыв ракетной бомбы. Блаженное ощущение одиночества в обществе запретной книги, в комнате, лишенной телескана, еще не выветрилось из его души. Он ощущал одиночество и безопасность, ощущал физическую усталость, и мягкое кресло, и легкое прикосновение к щеке ветерка, дышавшего из окна. Книга завораживала его, а точнее, заново убеждала. В известном смысле она не говорила ничего нового, но именно это и привлекало. Она говорила то, что сказал бы он сам, если бы имел возможность привести в порядок рассеянные мысли. Она была рождена родственным ему разумом, однако немыслимо более могучим, более системно мыслящим, менее поддавшимся страху. Самыми лучшими книгами, полагал Уинстон, являются те, которые рассказывают то, что ты уже знаешь. Он только что перелистал страницы обратно к первой главе, когда услышал на лестнице шаги Юлии и поднялся из кресла навстречу ей. Бросив на пол свою коричневую сумку для инструментов, она упала в его объятия; они не встречались уже больше недели.

– Я получил КНИГУ, – сказал он, как только разжались объятья.

– О! Хорошо, – отозвалась Юлия без особого интереса и немедленно склонилась к керосинке, чтобы сварить на ней кофе. К теме они вернулись только после того, как провели полчаса в постели. Вечер оказался прохладным, так что пришлось укрыться стеганым одеялом. Снизу доносились уже знакомый голос и шарканье ног по мостовой. Объемистая краснорукая женщина, которую Уинстон увидел во время своего первого визита, казалась неотъемлемой частью этого двора. Похоже, что в течение дня не было минутки, когда она не сновала бы между корытом и веревкой то с полным прищепок ртом, тo распевая страстную песню. Уютно устроившаяся на боку Юлия явно собиралась уснуть. Выудив с пола оставленную там книгу, он сел, привалившись спиной к изголовью кровати, и сказал: