– Святого Мартина? Он и по сей день цел. Стоит на площади Победы рядом с картинной галереей. Такое здание с треугольным портиком и колоннами на фасаде и с длинной лестницей к ним.

Уинстон хорошо знал это здание. В нем располагался музей, используемый для разного рода пропагандистских выставок… с масштабными моделями ракетных бомб и Плавучих Крепостей, с восковыми панорамами, иллюстрирующими злодеяния врага, и так далее.

– Святой Мартин-в-Полях, так его называли, – добавил старик, – хотя совершенно не помню, чтобы в том районе существовали какие-то поля.

Уинстон не стал покупать гравюру. Она оказалась бы еще более неуместной покупкой, чем стеклянное пресс-папье, вдобавок ее просто невозможно было пронести домой, разве что вынув из рамы. Однако он задержался в лавочке еще на несколько минут, беседуя со стариком, которого звали, как он узнал, не Уикс, как следовало из надписи на вывеске, а Черрингтон. Как оказалось, шестидесятитрехлетний вдовец мистер Черрингтон обитал в этом доме уже тридцать лет. И все это время он намеревался изменить имя в вывеске над витриной, но руки никак не доходили. Пока они разговаривали, в голове Уинстона крутился куплет из канувшего в забвение стишка: «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим. “С тебя три фартинга!” – звон Святого Мартина!» Забавно, но, произнося эти слова, ты как бы слышал колокола утраченного Лондона, так или иначе существовавшего в том или ином виде, надежно спрятанного и забытого. Перекличка колоколов разносилась над призрачными церквями… И тем не менее, насколько он помнил, в реальной своей жизни он ни разу не слышал настоящего звона колоколов.

Распрощавшись с мистером Черрингтоном, он в одиночестве спустился вниз по лестнице, хотя предварительно и позволил старику выглянуть из двери и проверить обстановку на улице. Уинстон уже решил, что, выдержав достаточную паузу – скажем, месяц, – снова рискнет и посетит лавчонку.

Возможно, такой поступок не более опасен, чем уклонение от обязанности проводить вечер в Центре. Серьезным проявлением легкомыслия было уже то, что, купив дневник, он вернулся сюда, не зная, можно ли доверять владельцу антикварной лавки. Однако…

Да, подумал Уинстон, он вернется сюда, вернется и купит какой-нибудь другой прекрасный обломок прошлого, купит гравюру храма святого Климента Датского, вынет ее из рамы и принесет домой под курткой своего комбинезона. Он постарается извлечь продолжение этого стишка из памяти мистера Черрингтона. Даже безумная мысль – снять комнату на втором этаже – на миг вспыхнула в памяти. Быть может, на пять минут вспышка экзальтации заставила потерять осторожность в такой мере, что он даже не выглянул в окно, прежде чем ступить на мостовую. Уинстон даже начал напевать на импровизированный мотив: «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим. “С тебя три фартинга!” – звон…»

И вдруг… вдруг сердце его превратилось в лед, а внутренности – в воду. На мостовой – даже не в десяти метрах от него, а ближе – оказалась фигура в синем комбинезоне. Девушка из Литературного департамента, та самая, темноволосая. Уже темнело, однако он без малейшего труда узнал ее. Она посмотрела Уинстону прямо в глаза, а потом прошла дальше – так, словно бы не узнала его.

На несколько секунд Уинстона парализовало, он не смел шевельнуться. А затем повернул направо и широким шагом направился прочь, не обращая внимания, что идет в неправильном направлении. Во всяком случае, решен хотя бы один вопрос. Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что девица эта шпионит за ним. Она шла по его следам, ибо невозможно было поверить, чтобы чистый случай свел их вечером на городских задворках в километрах от районов, в которых обитали члены Партии.

Слишком уж немыслимым было совпадение. И неважно, кем является она: штатной ли шпионкой органов Госмысленадзора или просто вдохновленной официозом любительницей подсматривать. Достаточно было того, что она следила за ним. Наверное, видела и как он заходил в паб.

Идти было невозможно. Стекляшка с кораллом на каждом шагу хлопала Уинстона по ноге, даже захотелось достать ее из кармана и выбросить. Но худшей из всех неприятностей стала боль в животе. Целых пару минут ему даже казалось, что он умрет, если сейчас же не попадет в сортир. Однако уличного туалета в подобном квартале быть попросту не могло. А потом приступ прошел, оставив за собой только тупую боль.

Переулок закончился тупиком. Уинстон остановился на несколько секунд в растерянности, не зная, что делать, а потом повернулся и направился в обратную сторону, и тут до него дошло, что девушка прошла мимо всего лишь три минуты назад и что таким темпом он скоро поравняется с ней.

Он мог последовать за ней до какого-нибудь укромного местечка, а там размозжить голову камнем из мостовой. Стекляшка в его кармане также казалась достаточно увесистой для такого дела. Однако он с ходу отверг эту идею, потому что любая мысль о физическом усилии стала для него непереносимой. Он не мог бежать, не мог ударить… и потом, девица эта была достаточно крепка с виду. Она будет сопротивляться. Уинстон даже подумал, что можно прошмыгнуть в Общественный центр и просидеть там до самого закрытия, таким образом обеспечив себе хотя бы частичное алиби на вечер. Но и это было уже невозможно. Смертельная апатия овладела им. Он хотел одного: как можно быстрей попасть домой, сесть и успокоиться.

Уинстон вернулся домой уже после двадцати двух. Свет в доме отключали главным рубильником в двадцать три тридцать. Зайдя в кухню, он выпил чайную чашку джина «Победа». Затем направился в альков к своему столику, сел и достал дневник из ящика. Но не стал сразу же открывать его. В телескане медный женский голос трубил патриотическую песню. Он сидел, уставившись на мраморную обложку книжицы, безуспешно пытаясь изгнать этот голос и его песню из своего сознания.

Они всегда приходят за тобой ночью… всегда. Лучше всего покончить с собой, пока тебя не арестовали. Вне сомнения, некоторые люди так и поступали. Многие случаи исчезновения на деле объяснялись самоубийствами. Однако требовалась отчаянная отвага, чтобы решиться убить себя в мире, где огнестрельное оружие или любой быстрый и надежный яд достать было практически невозможно. Уинстон с некоторым удивлением подумал о биологической бесполезности боли и страха, о предательстве человеческого тела, становящегося инертным именно в тот самый момент, когда нужно особое усилие. Он мог бы упокоить темноволосую девушку только в том случае, если бы действовал достаточно быстро, однако именно по причине чрезвычайности подобной опасности он утратил способность к действию. Ему вдруг пришло в голову, что в мгновения кризиса ты всегда борешься не с внешним врагом, но со своим телом. Даже сейчас, несмотря на воздействие джина, тупая боль в животе делала последовательное мышление невозможным. И так случалось, по его мнению, во всех внешне героических или трагических ситуациях. На поле боя, в пыточном застенке, на борту тонущего корабля дело, за которое ты борешься, уходит в забвение, а тело начинает возрастать и возрастать, пока не заполнит собой вселенную, и даже если ты парализован страхом или орал от боли, жизнь есть не что иное, как сиюминутная борьба с голодом, холодом, бессонницей, болью в желудке или в зубе.