Все олигархии прошлого лишились власти либо потому, что закостенели, либо потому что, наоборот, размякли. Либо, сделавшись тупыми и надменными, они утратили способность приспосабливаться к изменившимся обстоятельствам и были низвергнуты, либо, сделавшись либеральными и трусливыми, начали договариваться тогда, когда надо было применить силу, и были лишены власти. Можно сказать, что они пали благодаря отсутствию или наличию совести. И достижением Партии является создание такой системы мышления, в которой оба условия могут действовать одновременно. Только на этом и ни на каком другом интеллектуальном факторе доминирование Партии могло стать перманентным. Если некто правит и хочет править, он должен переместить ощущение реальности. Ибо секрет правления состоит в том, чтобы соединить веру в собственную непогрешимость с силой, позволяющей учиться на прошлых ошибках.

Необходимо сказать, что тончайшими знатоками и толкователями ДВОЕМЫСЛИЯ являются вовсе не его изобретатели, знающие, что система эта представляет собой колоссальный ментальный обман. В нашем обществе те, кто знает, что именно происходит, одновременно хуже всех прочих видят мир таким, каков он есть.

В общем, чем больше понимание, тем сильней заблуждение; чем больше ума, тем меньше здравого смысла. В качестве одной из иллюстраций можно привести тот факт, что интенсивность военной истерии возрастает с продвижением вверх по социальной лестнице. Наиболее рациональным образом относится к войне подъяремный люд спорных территорий. Эти люди видят постоянную беду и помеху, проносящуюся над их телами то туда, то обратно подобно приливу и отливу. Какая сторона побеждает, им полностью безразлично. Они твердо знают, что смена верховной власти означает для них лишь то, что теперь они будут делать свою привычную работу для нового господина, который будет относиться к ним в точности так, как старый. Находящихся в чуть более выгодных условиях рабочих, которых мы называем пролами, можно заставить проявить выраженное отношение к войне лишь изредка. При необходимости их можно довести до припадков ненависти и страха, но предоставленные самим себе они способны надолго забыть о том, что идет война. И только в рядах Партии, и прежде всего – Внутренней Партии, обнаруживается подлинный военный энтузиазм. Крепче всего в завоевание всего мира верят те, кто знает, что оно невозможно.

Такое странное сочетание противоположностей – знания с невежеством, цинизма с фанатизмом – является одной из основных черт, характеризующих общество Океании. Официальная идеология полна противоречий даже в тех ситуациях, когда для них не имеется никаких практических причин. Так, Партия сразу отвергает и проповедует каждый принцип, который первоначально отстаивало социалистическое движение, предпочитая делать это во имя социализма. Проповедуя беспримерное в прошедших столетиях презрение к рабочему классу, она одевает своих членов в комбинезон, в свое время характерный для работников ручного труда и избранный именно по этой причине. Она всячески подрывает семейное единство и называет своего вождя именем, апеллирующим к крепкому семейному чувству. Даже названия четырех министерств, которые нами управляют, демонстрируют наглое искажение истины. Министерство мира занимается войной, Министерство правды практикует откровенную ложь, Министерство любви занимается пытками, а Министерство достатка обеспечивает голод в стране. Эти противоречия не случайны, они не являются следствием банального ханжества; они представляют собой результаты осознанного проявления ДВОЕМЫСЛИЯ. Ибо, только примиряя противоречия, эта власть может бесконечно сохранять себя. Древний цикл невозможно разорвать никаким иным образом. Если равенство людей следует навсегда отменить, если высшие, как мы их называем, собрались навечно закрепить за собой этy позицию, тогда общество должно находиться в состоянии контролируемого безумия.

Однако существует один вопрос, которому до сей поры мы почти не уделяли внимания. Он формулируется так: ЗАЧЕМ отменять равенство между людьми? Если механизм этого процесса мы уже описали правильным образом, каковы мотивы этой чудовищной, тщательно спланированной попытки заморозить историю в конкретный момент времени?

Здесь мы приближаемся к главному секрету. Как мы уже видели, мистика Партии, и прежде всего Внутренней Партии, основана на ДВОЕМЫСЛИИ. Однако под ним скрывается первоначальный мотив – глубинный, никогда не оспариваемый инстинкт, повлекший за собой захват власти, изобретение ДВОЕМЫСЛИЯ, создание органов Госмысленадзора, постоянные военные действия и вся прочая параферналия. На самом деле этот мотив…

Уинстон ощутил тишину так, как замечают незнакомый звук. Ему казалось, что в последние минуты Юлия очень притихла. Она лежала на боку, обнаженная выше талии, подложив руку под щеку… темный локон свалился на ее глаза. Грудь ее медленно и ритмично поднималась и опускалась.

– Юлия?

Ответа не последовало.

– Юлия, ты не спишь?

Ответа не было снова. Она спала. Закрыв книгу, Уинстон осторожно опустил ее на пол, лег и аккуратно прикрыл покрывалом их обоих.

А ведь я так еще и не понял этот главный секрет, подумал он. Теперь он понимал КАК, но так и не добрался еще до ПОЧЕМУ. Глава I, как и Глава III, на самом деле не открыли ему ничего такого, чего он не знал бы сам, они просто систематизировали то знание, которым он уже обладал. Однако после их прочтения Уинстон еще больше убедился, что отнюдь не безумен. Пребывание в меньшинстве, пусть даже состоящем из тебя одного, не делает человека безумцем. Существуют правда и отрицающая ее ложь, и если ты стоишь за правду, даже один против всего мира, ты не безумен. Золотой луч заходящего солнца наискось пронзил окно и упал на подушку. Он зажмурился. Ощущение света на лице и прикосновение гладкого женского тела создавали в нем крепкую и сонную уверенность: все хорошо, с ним не случится ничего плохого. Он уснул, пробормотав под нос: «Здравый рассудок не имеет отношения к статистике», – ощущая при этом, что произносит великую истину.

Проснулся Уинстон с ощущением того, что долго проспал, однако взгляд на старомодные часы сообщил, что сейчас только двадцать часов тридцать минут. Он позволил себе подремать, а потом уже привычный голос во дворе внизу за окном завел:

Ето было как мечтание.

Ето прошло как апрельский день,

Но не забылось желание!

И на сердце мое пала тень!

Нелепая песня, похоже, сохраняла популярность. Ее нередко можно было услышать на улице. Она даже пережила «Песнь Ненависти». Голос разбудил Юлию, она роскошно потянулась и выбралась из постели.

– Жрать хочу. Давай сварим еще кофейку. Черт! Керосинка погасла, и вода остыла. Керосин кончился.

– Наверное, можно попросить у Черрингтона.

– Странно, я вроде проверяла, и она была полной. И вообще я намереваюсь одеться. Холодновато стало.

Уинстон также встал и оделся. Не знающий усталости голос продолжал:

Говорят мне, что время все лечит,

Говорят, что все можно забыть…

Что б ни выпало, чет или нечет,

Мне судьбы своей не изменить!

Застегнув пояс комбинезона, Уинстон подошел к окну. Солнце, должно быть, спряталось за дома; оно более не светило во двор. Брусчатка сверкала чистотой, словно ее вымыли. Похоже, что умылось и само небо – настолько свежей и бледной казалась голубизна, проглядывавшая между печных труб. Женщина без устали маршировала туда и обратно, сгибаясь и разгибаясь, распевая и умолкая, пришпиливая к веревке новые, новые и новые пеленки. Уинстон попытался понять, занимается ли она стиркой пропитания ради или же просто является рабыней двух или трех десятков внуков. Подошедшая Юлия остановилась рядом с ним; оба они со своего рода восхищением смотрели на суетившуюся внизу крепкую фигуру. В очередной раз глянув на женщину в ее характерной позе с протянутыми к веревке крепкими руками, оттопыренными конскими ягодицами, Уинстон вдруг впервые понял, что она прекрасна. Ему никогда даже в голову не приходило, что тело пятидесятилетней женщины, раздобревшей до чудовищных размеров в результате многочисленных родов, закаленное и огрубевшее от работы, сделавшееся крепким, как перезрелая репа, можно назвать прекрасным, но оно было прекрасным, и в конце концов, подумал он, почему, собственно, нет? Твердое, бесформенное тело, подобное гранитному камню своей шершавой красной кожей, было столь же похоже на девушку, как ягода розы на розу. С какой стати плод надо ставить ниже цветка?