– Надеюсь, что я ненадолго, – сказал Стивен. – Я бы не хотел пропустить ни одного маневра.

– Я поступил неправильно, позвав вас? – спросил Джейкоб. – Я подумал, вам будет интересно ознакомиться с первыми результатами наших переговоров в Спалато, – При ярком солнце пламя было видно слабо, но огромный столб дыма, тянувшийся на запад-северо-запад, был очень красноречивым. – Это на верфи Бертолуччи, конечно, – сказал Джейкоб. – Там была наполовину законченная "Нереида"... Как называется судно меньше фрегата?

– Корвет.

– Да, именно так, корвет. Рабочим там не платили уже три недели... Кажется, я видел, как французские матросы пытались потушить пламя.

– Не хотели бы вы подняться вон на ту платформу с подзорной трубой?

– О, нет, что вы. Кроме того, нас ждет утренний обход, и мы уже так опоздали. Вы же не забыли о вашем ангеле-хранителе, мистере Дэниеле?

Команда с такой отличной выучкой, как на "Сюрпризе", обычно могла быстро дать несколько бортовых залпов, не понеся никаких потерь, но на этот раз, почти исключительно из-за легкомыслия и небрежного отношения к делу, в лазарете оказались три или четыре матроса, некоторые из-за ожогов тросами, полученных, когда они пытались остановить отдачу орудия, а другие с ушибами от самих лафетов. Исключением был Джон Дэниел, единственная настоящая боевая потеря: капитан Делалан, как и его противник, предпочитал, чтобы стрельба его корабля, какой бы формальной она ни была, производила много шума, и он тоже зарядил пушки деревянными дисками. Один из таких дисков, опередивший пыж, попал бедному Дэниелу в грудь, сломав ключицу и оставив огромный синий кровоподтек.

Стивен, разумеется, не забыл о нем; но позже тем же утром, когда все пациенты были перевязаны и получили необходимую помощь (а в случае Дэниела – достаточную дозу настойки опия), он был рад возможности подняться на грот-марс без обычного сопровождения, пока фрегат шел (или, скорее, полз, ловя стихающий бриз) между Саббиончелло и Меледой [64] .

Верфи Пападопулоса с одной стороны и Павелича с другой уже были уничтожены: лишь небольшой дымок поднимался над мостками и почерневшими корпусами, остатками сараев для парусины и такелажа. Он пристально смотрел на южную оконечность Саббиончелло, где, согласно его списку, находилась небольшая верфь, принадлежавшая некоему Бокканегре. Но поскольку Бокканегра, сицилиец, имел тестя, довольно влиятельного среди карбонариев и их иногда очень необычных союзников, Стивен не был уверен, что его верфь тоже войдет в число жертв их замысла. Фокусируя и наводя трубу Джека, он со все возрастающим напряжением наблюдал за берегом, пока фрегат плавно двигался по спокойным водам Адриатики; какой-то отдаленной частью своего сознания он отмечал, как пробило восемь склянок, как офицеры проводили полуденное наблюдение, как боцманские дудки возвестили о начале обеда для матросов, а затем в одну склянку прозвучал ожидаемый, но все же очень приятный сигнал о том, что грог готов.

Радостные крики и стук деревянных тарелок о столы, которыми команда приветствовала его появление, все еще были слышны далеко внизу, когда взволнованный юнга в ярко-синей куртке, номинальный слуга доктора Мэтьюрина, взобрался на мачту и закричал:

– О, сэр, будьте добры... о, сэр, пожалуйста... мистер Киллик просил меня напомнить вам, что коммодор, его честь, сегодня обедает в кают-компании, а вы весь грязный. А он уже напудрил ваш лучший парик.

– Спасибо, Питер, можешь сказать ему, что передал сообщение, – сказал Стивен. Он взглянул на свои руки. – Не сказал бы, что такой уж грязный, – пробормотал он. – Но я действительно забыл об этом.

Хотя Питеру Киллик покою не давал, он еще не вернул себе даже и половины той власти, влияния или уважения, которые были у него до того, как он сломал рог, – ни в каюте, ни на нижней палубе, – но теперь он все же довольно сварливо напоминал, что джентльмены уже все собрались, что они ждали только коммодора и что чистые бриджи доктора Мэтьюрина, его лучший вычищенный сюртук и только что напудренный парик лежали вон на том стуле, и у него не было времени даже на то, чтобы просто ополоснуть лицо в этом тазу с теплой водой, и как ему удалось привести себя в такой вид?

– Мы никогда не успеем вовремя, о, Боже, ну за что мне такое наказание?

Однако они успели вовремя, и за пять или даже за десять секунд до того, как вошел коммодор, Стивен уже сидел на своем месте между Хьюэллом и штурманом, его слуга стоял за стулом, а доктор Джейкоб был напротив него. Они обменялись спокойными, ничего не выражающими взглядами, когда дверь открылась и вошел коммодор. Все встали.

– Прошу садиться, джентльмены, – воскликнул Джек. – Я так сильно опоздал, что не заслуживаю такой любезности. Для того, кто склонен взывать к пунктуальности больше, чем к вере, надежде или милосердию, это очень серьезная провинность. Как ни странно, я искал свою подзорную трубу; я заглянул во все мыслимые места, но ее нигде не было. Но вот то, что меня утешит, – Он осушил стакан хереса.

Стивен похолодел: именно он без разрешения взял трубу капитана и, повесив ее на шею, почти как настоящий моряк, поднялся с ней на грот-марс, а потом, когда его застало врасплох появление Питера, оставил ее лежать на стопке аккуратно сложенных стакселей. Чтобы скрыть свою вину, он сказал:

– Мы часто слышим, как люди называют своих дочерей Надежда, Любовь, или даже Вера, но никогда Справедливость, Стойкость или Воздержанность, а тем более Пунктуальность, хотя я уверен, что в этих качествах есть своя прелесть.

Он положил себе супу, и разговор продолжился. Никто не сказал ничего особенно остроумного или мудрого и не ляпнул по-настоящему запоминающейся глупости, но это была приятная дружеская беседа, сопровождавшаяся неплохой едой и более чем достойным вином.

Когда они выпили тост за короля, Стивен извинился, пояснив присутствующим, что "кое-что забыл", и избегая смотреть Джейкобу в глаза. Так оно и было на самом деле, но он совершенно упустил из виду, что для тех, кто не относится к более проворным видам приматов, лазание по мачтам в обтягивающих бриджах, ботинках с пряжками и красивом длиннополом сюртуке сопряжено с некоторыми трудностями. В спешке он снова и снова поскальзывался, потому что корабль, теперь уже замерший в штиле с подветренной стороны очередного мыса, кренился и качался самым постыдным и нехарактерным образом. Иногда он повисал на обеих руках, извиваясь, чтобы снова поставить ноги на выбленки, а иногда – даже на одной. Он как раз замер в этой нелепой позе, пребывая в сильном смятении, когда Бонден взбежал по вантам, подхватил его своей железной рукой, перевернул на обращенную к морю сторону вант и, вняв его тихой, хриплой просьбе, доставил его наверх, где отдал ему туфлю с пряжкой, которая упала на палубу. Он не задавал вопросов и не давал советов, но очень задумчиво посмотрел на подзорную трубу коммодора: в конце концов, он был рулевым Джека Обри.