Джек смотрел на небо, а его офицеры, боцман и бывалые матросы смотрели на Джека, и никто не удивился, когда как раз перед обычным сигналом "Приготовиться к отбою" коммодор поднялся на палубу и распорядился натянуть лось-штаги, установить рей-тали, подготовить штормовые кливер и стаксели, а также закрепить пушки вдоль бортов так тщательно, чтобы лафеты скрипели, – все, за исключением медного носового орудия, которое использовалось для вечернего выстрела.

Матросы безропотно бросились выполнять эти приказы, какими бы неприятными они ни были для вахты внизу, собиравшейся спать, и работали с поразительной быстротой, понимая все с полуслова, поскольку все ветераны "Сюрприза" были действительно умелыми моряками, – отчасти потому, что вахта левого борта хотела поскорее улечься в койки после тяжелого рабочего дня, а отчасти потому, что все они знали, насколько жестокими, внезапными и коварными могут быть эти средиземноморские ветры.

Когда, наконец, прогремел вечерний выстрел и боцман засвистел сигнал к отбою, первый порыв левантера пронесся по воде с низкой тучей брызг; он налетел на "Сюрприз" с кормы с такой силой, что нос фрегата глубоко зарылся в воду, и он резко накренился, как лошадь, перелетающая через изгородь и обнаруживающая, что земля на противоположной стороне гораздо ниже, чем она ожидала. Это движение было настолько сильным, что Стивена и Джейкоба отбросило на другую сторону кают-компании вместе с их доской для игры в нарды, игральными костями и шашками.

– Это тот самый, давно ожидаемый грозовой шквал, – сказал Стивен.

– Я не в том положении, чтобы противоречить вам, коллега, поскольку я ваш подчиненный, – сказал Джейкоб. – но, по-моему, это первый удар левантера. И мне кажется, что Шекспир говорил о том, что "Громы в небе – лишь для грозы" [67] .

– Не буду утверждать, что разбираюсь в Шекспире, – ответил Стивен.

– Я тоже. Мне лишь известно, что у него была "вторая самая лучшая кровать" [68] .

– Я чувствовал, что вы разозлились, проиграв два раза подряд, но чтобы до такой степени... Я удивляюсь, что азартные игры сохранились так долго, ведь они вызывают такое сильное негодование. Даже я не люблю проигрывать в шахматы.

Джейкоб, собравший c палубы последние кости, уже собирался сказать что-то очень резкое, когда вошел Сомерс.

– Что ж, джентльмены, – сказал он. – я ни за что на свете не позволил бы вам выйти на палубу без штормовки и зюйдвестки. Я промок до нитки, и мне нужно скорее переодеться.

Он двинулся в сторону своей каюты, и Джейкоб крикнул ему вслед:

– Там что, дождь?

– Нет, что вы. Это всего лишь огромное количество брызг, поднятых этим левантером, льет просто как из ведра.

– Прошу прощения, сэр, – обратился Киллик к Стивену (он редко замечал присутствие помощника хирурга). – мистер Дэниел упал, и Полл считает, что у него снова может быть сломана ключица.

Так оно и было, и он еще не пришел в себя, потому что упал с рострового бимса на палубу, ударившись головой и плечом о ствол и лафет орудия. Стивен перевязал его, облегчил боль и велел двум сильным матросам из его отряда (его все любили, хотя он и был новичком) отнести его на койку, где он мог полежать в той тишине, которая была возможна на корабле, что было не так уже и мало. Фрегат шел с ветром на траверзе, очень быстро и, если не считать плеска воды о борт, довольно тихо; и поскольку в команде был недокомплект, а больных не было, то у Дэниела был целый свободный угол в лазарете. Но Стивен был недоволен его переломом, а еще больше – его общим состоянием. Он сидел с ним, пока молодому человеку, казалось, не стало легче, и он даже задремал, а затем попросил Полл давать ему пить, сколько захочет, при смене вахты принести ему супа с вбитым в него яйцом, а также велел никому не беспокоить его ненужными разговорами.

Стивен вернулся в кают-компанию, где Джейкоб наблюдал за тем, как Сомерс и Хардинг играют в шахматы на специальной морской доске, где фигуры удерживались на месте с помощью колышков. Он отвел его в сторону и сказал:

– Вы ведь знали Лаэннека [69] гораздо лучше, чем я, не так ли?

– Думаю, да. Мы часто подолгу беседовали о выслушивании; я прочитал первый вариант его трактата и высказал несколько предложений, которые он любезно включил в окончательный вариант.

– Тогда прошу вас, осмотрите одного из наших недавних пациентов.

– Кока, который обварился?

– Нет, мистера Дэниела, помощника штурмана. Коммодор взял его на борт в Маоне. Мне не нравятся звуки в его груди, и я бы хотел услышать ваше мнение.

Они долго выстукивали и выслушивали своего пациента, пытаясь отличить производимое ими эхо от шумов плывущего корабля. Теперь, когда ветер усилился, корабль двигался еще быстрее, и вибрация от туго натянутого такелажа, передаваемая на корпус с различных мест его крепления, наполняла лазарет всепроникающими звуками, к которым добавлялись скрип или дребезжание бесчисленных блоков.

Мнение помощника хирурга было ненамного определеннее выводов его начальника, но более пессимистичным.

– Здоровье этого любезного молодого человека, как вам прекрасно известно, находится в плохом состоянии: он недоедает, истощен. Я не могу с уверенностью диагностировать начальную стадию туберкулеза, но если бы завтра или послезавтра мы увидели пневмонию, я бы не удивился. И эта контузия может иметь очень опасные последствия. Полагаю, у нас нет пиявок?

– Мичманы украли их на наживку.