У матросов "Сюрприза" не было причин радоваться, потому что удача покинула корабль вместе со сломанным рогом: ведь чего еще можно было ожидать от сломанного рога, как бы искусно его потом ни склеили? Много раз самые старые матросы бормотали что-то о девственности и непорочности, и эти слова, сопровождаемые меланхоличным покачиванием головы, выражали все, что следовало выразить. На борту "Помоны" тоже было невесело, потому что их новый шкипер показал себя настоящим извергом, заставляя их утром, днем и ночью проводить артиллерийские учения и лишая грога весь расчет орудия из-за малейшей ошибки. Кроме того, некоторые из них были серьезно ранены отдачей или обожжены пороховыми вспышками или орудийными канатами, и их пришлось переправить на флагманский корабль, поскольку у их собственного хирурга так прогрессировал сифилис, что он не решался на серьезные операции, и на борту "Сюрприза" матросы с "Помоны" вскоре тоже узнали, что произошло. Не осталось это секретом и для команды "Рингла": их капитан обедал с коммодором, и гребцы его шлюпки провели вторую половину дня среди своих друзей и двоюродных братьев. Всем было ясно, что удача от них отвернулась.

У офицера, командовавшего королевскими морскими пехотинцами "Сюрприза", капитана Хобдена, был длинноногий, поджарый, слегка прихрамывающий желтоватый пес, Нейсби, чья мать жила в полку конной артиллерии и который был в полном восторге от запаха пороха, даже от того, который слабо доносился с трудившейся над своими орудиями "Помоны". Это было дружелюбное создание, привыкшее к корабельной жизни и очень чистоплотное, хотя и склонное к воровству; но, по крайней мере, этот пес был по-настоящему жизнерадостным животным. Конечно, ему нравились морские пехотинцы, к форме которых он привык, но ему также нравились и моряки; а поскольку капитан Хобден увлекался игрой на немецкой флейте (которую собаки терпеть не могли), в то время как другие его подчиненные проводили свободное время за чисткой мундиров, полировкой оружия и белением ремней, Нейсби очень скоро познакомился с кружком курильщиков на камбузе. В настоящее время это было не очень веселое место, но здесь к нему относились хорошо, и женщины могли угостить его сухарем или даже кусочком сахара; и в любом случае это была хоть какая-то компания.

– Ну, Нейсби, это опять ты, – сказала Полл, когда они были уже далеко-далеко от земли и звезды начали показываться на небе. – По крайней мере, это не ты натворил, – Она протянула ему кусочек сухаря и продолжила: – ...и вот они, доктор и его помощник, или, скорее, два доктора, как я бы сказала, топали ногами в ужасной ярости, как пара бешеных львов, и произносили слова, которые я не буду повторять в такой компании.

В этот момент вошел Киллик с невероятной кипой рубашек в руках, которые он придерживал своим остроконечным подбородком, чтобы проветрить их на камбузе, когда погасят огонь. Он выстирал, выгладил и наплоил (где это было нужно) все рубашки Джека и Стивена, их шейные и носовые платки, жилеты, панталоны и парусиновые брюки, а также начистил все серебро в капитанской каюте до неземного блеска в надежде на прощение; но везде, от большой кормовой каюты до камбуза и даже до самых гальюнов на носу, к нему по-прежнему относились с раздражением и неприязнью, и никто из женщин, ни даже юнги, больше не называли его мистером Килликом.

Но даже в состоянии крайнего отчаяния, которое лишило его аппетита, удовольствия от табака и сна, его болезненное любопытство взяло верх, и теперь он спросил, почему хирурги так ругались.

– Что ж, Киллик, – сказала Полл Скипинг. – Странно, что ты не знаешь, это ведь случилось с твоей так называемой Рукой Судьбы, которая должна была сделать нас всех такими богатыми.

– О, нет, – прошептал Киллик.

– О, да! – воскликнула Полл, вскидывая голову. – Как ты прекрасно знаешь, доктора хранили ее в банке со спиртом двойной очистки, чтобы она оставалась свежей и незапятнанной. И что же произошло? Я тебе скажу, что произошло, раз уж ты спросил. Какой-то проклятый злодей или злодеи отливали спирт и заменяли его водой, так что теперь это просто одна чертова вода и больше ничего, в то время как Рука стала, как бы это сказать, с душком. С тканями все кончено, но, по крайней мере, они разложили ее сушиться и надеются завтра вечером натянуть сухожилия и соединить кости проволокой.

Но их надеждам не суждено было сбыться. Когда в одну из своих немногих свободных минут (учения на "Помоне" оказались на редкость кровопролитными, а у матросов "Сюрприза" обнаружилось неожиданно большое количество фурункулов, тревожно напоминающих багдадскую язву), медики подошли к столику рядом с открытым портом, где они оставили руку сушиться, они не нашли там ничего, кроме очень слабого кровавого следа, деревянной доски для препарирования и отпечатка правой передней лапы большой собаки на обитом тканью стуле.

– Ваш прекрасный подарок совершенно осквернен, он пропал глубоко в пасти этой мерзкой дворняги! Вся наша работа пошла насмарку! – кричали они и с особой яростью проклинали пса на берберском и гэльском языках.

Стивен нашел Хобдена в кают-компании, где тот перебирал пальцами свою злополучную флейту, а два лейтенанта, свободные от вахты, играли в нарды.

– Сэр, – сказал он, побледнев от гнева. – мне нужна ваша собака. Она украла мою заспиртованную руку, и я должен либо вскрыть ее, либо дать сильное рвотное, пока не стало слишком поздно.

– А откуда вы знаете, что это была моя собака? На корабле полно кошек, и они крадут все подряд.

– Пройдите со мной на камбуз, и я вам покажу.

Нейсби действительно был на камбузе, удобно устроившись между женщинами, которые тут же вскочили. Стивен схватил пса, поднял его правую переднюю лапу, покрытую глубокими шрамами, показал ее Хобдену и сказал:

– Вот вам доказательство.

– Ты ведь ничего не воровал, да, Нейсби? – спросил Хобден. Нейсби был умным псом: он мог найти зайца и делать всевозможные вещи, например, считать до восьми и открывать запертую дверь; но лгать он не умел. Прекрасно понимая, в чем его обвиняют, он опустил уши и голову, облизался и полностью признал свою вину.

– Я должен либо вскрыть его и вернуть руку, либо дать ему очень сильное рвотное, а если рвотное не подействует, тогда придется резать.

– Вы сами виноваты, что оставляете ее, где попало, – воскликнул Хобден. – Вы не тронете мою собаку, жестокий ублюдок.

– Вы готовы ответить за свои слова, сэр? – спросил Стивен после короткой паузы, наклонив голову набок.

– Когда вам будет угодно, – ответил Хобден немного громче, чем следовало.

Стивен вышел, улыбаясь. Он застал Сомерса, второго лейтенанта, стоящим на баке и любующимся красотой передних парусов, сверкавших на солнце.