"Рингл", шедший впереди, был самым маневренным и быстрым, как и подобает шхуне такого класса, и в этих водах чувствовал себя как дома; то же самое можно сказать и о "Сюрпризе", управлявшемся человеком, который провел на нем лучшую часть своей жизни в море и очень любил его; кроме того, на нем было необычайно много по-настоящему умелых моряков, хорошо знакомых с кораблем и его капитаном. Хотя даже им приходилось непросто, поскольку пролив становился все уже, команды "Приготовиться к повороту!" раздавались все чаще, а недавно прибывшие морские пехотинцы (их было, по крайней мере, по одному в каждом орудийном расчете) чувствовали себя еще более неуверенно: ради соблюдения правил приличия необходимо было отвечать на салюты, которые батареи давали брейд-вымпелу коммодора, и это требовало лихорадочной активности на палубе.

И все же страдания матросов "Сюрприза", хотя и тяжелые и часто вызывавшие недовольное ворчание, не шли ни в какое сравнение с теми, что выпали на долю наскоро собранного экипажа "Помоны", находившейся под командованием неопытного капитана, недовольного жизнью первого лейтенанта и новичка на должности второго, который сейчас был вахтенным офицером. Он не знал ни одного человека на борту, и его путаные приказы часто понимались неправильно, а иногда и совсем не были слышны за раздраженными, нервными криками помощников боцмана, с трудом справлявшихся со своими обязанностями; и все это происходило на неуклюжем, сильно качающемся фрегате, несущем слишком много парусов, которые давили на его носовую часть.

Коммодор и его офицеры наблюдали за происходящим со шканцев, и на их лицах часто появлялось озабоченное выражение, и они качали головами с одним и тем же серьезным видом людей, охваченных дурными предчувствиями. Если бы не невероятные усилия престарелого главного канонира "Помоны" и его помощников, она никогда бы не отдала и десятой части своей доли салютов, и даже с этим корабль едва смог справиться.

– Смогу ли я когда-нибудь использовать ее мощный бортовой залп в Адриатическом море? – пробормотал Джек себе под нос. – Или вообще где-нибудь, если уж на то пошло? Три сотни неуклюжих, безнадежных сухофруктов, ради всего святого... – добавил он, когда "Помона" в самый последний момент едва успела сделать поворот, задев утлегарем безжалостную скалу.

Каким бы невероятным это ни казалось временами, но даже Кала-де-Сан-Эстебан не был бесконечен: сначала "Рингл" обошел мыс и встал в бакштаг, а за ним последовали остальные. И все же, несмотря на то, что, вопреки всей вероятности, ему удалось избежать крушения, молодой капитан Во (очень добросовестный офицер) не расслабился и не поддался, подобно некоторым своим товарищам по кораблю, самовосхвалению.

– Тишина на носу и корме! – крикнул он подобающе громким для случая голосом, и, когда потрясенная команда замолчала, продолжил: – Мистер Бейтс, давайте воспользуемся тем, что орудия уже прогреты, а экраны установлены, и попросим разрешения сделать несколько выстрелов.

К счастью, у мистера Бейтса, чьи таланты мало где могли его зарекомендовать, были очень толковый помощник штурмана и старшина сигнальщиков: вдвоем они вытащили флаги из рундука, составили нужный сигнал и подняли его. Флаги едва успели расправиться на ветру, как другой молодой и сообразительный помощник штурмана, недавно поступивший на корабль Джон Дэниел, прошептал мистеру Хьюэллу, третьему лейтенанту "Сюрприза":

– Прошу прощения, сэр, но "Помона" просит разрешения сделать несколько выстрелов.

Мистер Хьюэлл убедился в этом с помощью подзорной трубы и старшины сигнальщиков, а затем, подойдя к Джеку Обри, снял шляпу и сказал:

– Сэр, если позволите, "Помона" просит разрешения сделать несколько выстрелов.

– Ответить: Сколько вам будет угодно, но с уменьшенными зарядами и позади траверза.

Капитан Во происходил из богатой, щедрой семьи и боялся показаться человеком, который был обязан ранним продвижением по службе своим связям; он хотел, чтобы его корабль был такой же грозной боевой машиной, как и "Сюрприз", и если несколько сотен килограммов пороха могли продвинуть его в этом направлении, он был готов был заплатить за них из своего кармана, тем более что мог пополнить свои запасы на Мальте.

Таким образом, через несколько минут после ответного сигнала коммодора снова началась канонада: сначала одиночные выстрелы из носовых, время от времени рявкала карронада, а затем послышались довольно регулярные бортовые залпы, окутавшие фрегат облаком дыма, – бортовые залпы, которые постепенно становились заметно более выверенными.

Языки пламени и потрясающий грохот стрельбы такого рода почти всегда вселяют бодрость духа, и сам по себе этот шум имел волнующий эффект, а такое волнение имеет некоторое сходство с радостью. И все же, несмотря на оглушительный грохот пушек "Помоны", на борту ее ближайшего соседа, "Сюрприза", не было заметно особой радости.

Даже после обеда (полкилограмма свежей говядины с Менорки на каждого) и восхитительного грога, поданного не только на обед, но и после ужина, общее уныние не рассеялось. Злосчастная оплошность Киллика была всем известна до мельчайших подробностей; о поведении несчастного юнги рассказывали снова и снова, как и об ужасном падении, в результате которого драгоценный рог разбился вдребезги.

На следующий день было почти то же самое, и еще через день, и когда Маон остался уже далеко за кормой, за линией горизонта, даже если смотреть на запад с верхушки грот-мачты. Эскадра держала курс на Мальту, а в правую скулу дул ровный, легкий бриз.