– Здесь мало что изменилось, – сказал он, пока они скользили по длинной бухте, с огромным удовольствием оглядываясь по сторонам и повышая голос, чтобы перекричать оглушительные раскаты орудий ответившего на приветствие форта, эхом разносившиеся от берега к берегу.

– Здесь все даже лучше, чем я помню, – сказал Стивен.

Они плыли все дальше, мимо лазарета, мимо госпитального острова; теперь теплый бриз, встретившийся с краем мыса Мола, дул в корму, но так слабо, что даже с поднятыми брамселями эскадре потребовалось около часа, чтобы достичь своих причалов в дальнем конце порта, прямо под поднимавшимся по крутому склону городом, на расстоянии кабельтова от главной набережной, куда с главной площади спускалась лестница Пигтейл-Степс. Весь этот путь они проделали под совершенно ясным небом, ярко-синим в зените и плавно переходящим в мягкий лазурит прямо над землей.

Они даже не плыли, а скользили по воде, и это было так прекрасно, как только можно вообразить. Обычно северная сторона этой огромной гавани выглядела несколько суровой, даже неприступной, но сейчас, в самый разгар средиземноморской весны, повсюду была восхитительная молодая зелень бесчисленных растений, и даже мрачные карликовые дубы выглядели счастливыми. А если бы они повернулись, чтобы полюбоваться гораздо более близкой, возделанной землей по левому борту, то увидели бы апельсиновые рощи с аккуратно остриженными маленькими деревцами, расположенными на равном расстоянии друг от друга, будто кто-то сделал красивейшую гигантскую вышивку; до них доносился аромат, одновременно от фруктов и распускающихся на дереве цветов.

Они молчали, лишь изредка показывая друг другу на знакомые дома или гостиницы, а Стивен один раз заметил сокола Элеоноры, и наконец оказались в конце большой пристани для военных судов, где Джек, обменявшись со Стивеном счастливой улыбкой, сказал штурману:

– Бросить якорь, мистер Вудбайн.

– Есть, сэр, – ответил Вудбайн и заорал боцману, уже стоявшему поблизости: – Всех наверх, бросить якорь!

Боцман и его помощники повторили приказ еще громче, подчеркнув его необычайно пронзительным свистом дудок, хотя вся команда уже и так стояла наготове с тех пор, как стали видны швартовные буи; им вторили крики и свистки по всей линии эскадры и даже на борту "Рингла", находившегося очень близко с подветренной стороны.

– Паруса свернуть, будьте любезны, мистер Вудбайн, реи выровнять брасами и топенантами.

Заметив вопросительный взгляд Бондена, Джек кивнул и обратился к Стивену:

– Надеюсь, вы составите мне компанию? Я должен засвидетельствовать свое почтение испанскому коменданту.

Всем на "Сюрпризе" было давно известно, что доктор отлично говорит по-иностранному, и к нему всегда обращались, когда надо было сказать важную речь; сегодня он должен был передать церемониальный привет от коммодора старшему офицеру на берегу, который представлял здесь суверенитет своей страны, хотя в настоящее время и чисто номинальный, поскольку с полного согласия своего испанского союзника британский военно-морской флот продолжал неограниченно использовать эту крупную базу.

Пока его катер спускали на воду, Джек задержался на шканцах, наблюдая, как другие корабли тоже сворачивают паруса и выравнивают реи. Это требовало значительных усилий, но зато потом суда выглядели очень аккуратно, и он надеялся, что это в какой-то степени скрасит этот слишком долгий вход в гавань.

– В общем, сэр, – сказал Киллик, стоявший рядом с ним. – все готово, включая вашу парадную саблю. Но, сэр, – Он понизил голос. – доктора нельзя выпускать на берег в таком виде. Иначе он опозорит корабль.

На Стивене и в самом деле был старый черный сюртук, в котором он, очевидно, оперировал или что-то препарировал без фартука; и хотя вчера поздно вечером Киллик тайком унес рубашку и шейный платок, лежавшие рядом с его койкой, доктор, очевидно, обнаружил, где они были спрятаны.

За несколько лет до этого отдел здравоохранения флота разработал специальную униформу для судовых хирургов: синий суконный сюртук с суконными лацканами, манжетами и вышитым воротником, тремя пуговицами на манжетах и карманах и белой подкладкой, белый суконный жилет и бриджи; такой костюм на борту был, его сшил портной Джека, но Стивен упрямо не замечал намеков на то, что ему следует надеть его, даже когда в кают-компании давали торжественный обед в честь мистера Кэндиша, их нового казначея.

Однако теперь доводы Джека о том, что ради их плавания по Адриатическому морю и всего, что с ним связано, они оба должны выглядеть как можно более серьезно и ответственно, тем более что после визита к испанцу они должны были встретиться с адмиралом Фэншоу, его секретарем и политическим советником, а хорошие отношения были важнее всего, – все это было высказано с большой серьезностью, – преодолели упрямство Стивена, и они оба перешагнули через борт по всем великолепии.

– Боже мой, – сказал Джек, останавливаясь перевести дух на верхней ступеньке лестницы Пигтейл-Степс. – надо снова начать взбираться на верхушку мачты хотя бы раз в день по утрам. Я старею и слабею, одышка начинается.

– Вы толстеете. Точнее, вы уже растолстели. Вы слишком много едите. Я обратил ососбенное внимание на то, с каким бесстыдством вы налегали на тушеную свиную голову на нашем празднике в честь мистера Кэндиша.

– Я делал это намеренно, чтобы ободрить его. Он немного стеснителен, хотя очень достойный человек. Я очень рад его появлению, хотя я не могу понять, почему мистер Смит решил предложить его кандидатуру.

– Как вы помните, когда капитаны конвоя были у нас в гостях, в каюте не хватало свечей.