— Не стоит поднимать шум, Эйнар, — сказала она тихо и зловеще. — Ты ведь желаешь добра тетушке Хельге, не так ли? Если хочешь, чтобы ее дом остался цел, чтобы не было новых жертв, — проследуй за нами без глупостей. Вещи тебе не понадобятся.

— Хорошо, — произнес Эйнар сквозь зубы и поднялся. Люди в масках обступили его, связали руки и повели к телеге, которую он поначалу не заметил из-за деревьев. Майре дождалась, пока его усадили, и собралась уходить, но парень окликнул ее:

— Майре! Позволишь напоследок задать тебе один вопрос?

— Конечно, — сказала колдунья, обернувшись.

— Другие мужчины так же легко попадали в твои сети, как я? Или был хоть один, который смог устоять?

— Если такой найдется — я выйду за него замуж, — произнесла Майре жестко и в то же время задумчиво.

Тут Эйнар почувствовал, что приворотные чары окончательно покинули его. Она больше не будила в нем трепета, смущения или животной страсти, вместо загадочной прелестницы он видел уставшую молодую женщину, придавленную грузом своего дара и призвания, обязательствами перед страшной бессмертной силой, а пуще всего — слабостью бренного человеческого тела. Потому-то и произошла с ней беда в убогом захолустье, которая, несмотря на всю браваду, оставила в ее душе шрамы. И потому Эйнар, как бы это ни было дико, не мог ее ненавидеть и презирать.

Видимо, прочтя эти мысли в глазах бывшего целителя, Майре поспешила вдаль, и вскоре синее пятно ее одеяния слилось с темным покрывалом наступающей ночи.

Путь до родного города занял у жрицы целых два дня, и наконец она ступила на таинственную землю возле храма. Та была твердой как камень и оставалась холодной даже в разгар лета. А зимой снежный покров на ней не таял, а обращался в сухой белый песок, который потом развеивал ветер. Ходили слухи, что крупицы этого песка, коснувшись обитаемых улиц и домов, приносят несчастья и потери.

Но Майре без страха шла босиком, чувствуя себя куда спокойнее, чем в деревнях, в лесу или на заливе. Простое серое платье укрывало ее природные прелести, хотя сейчас и некому было на них глазеть. Еле слышная мелодия колокола уже отзывалась в каждом ее нерве, серое рыхлое небо одаряло живительной прохладой. Ей не хотелось ни палящего солнца, ни радуги после дождя, ни звездной россыпи по ночам, она родилась на угрюмом и бесцветном краю, у самого разрыва между мирами, который то мучительно зарастал, то вновь раскрывался. И не желала ничего другого. Вылазки в глупый, суетливый, завистливый людской мир были лишь частью службы и изредка развлечением. Происшествие в деревне угольщиков стало для Майре хорошим уроком, но нарушать родовую клятву богам из-за минутной слабости она не намеревалась.

Собственно, она могла прибыть к месту инициации вместе с Эйнаром, но ей показалось, что с отчаяния парень способен натворить глупостей. А ему было необходимо остыть и набраться сил. Не то чтобы она прониклась жалостью к бывшему целителю, но и не желала лишний раз его дразнить. Оставалось вытерпеть лишь заключительный обряд и затем расстаться с ним навсегда. В конце концов, он не первый и наверняка не последний. А вот встретится ли когда-нибудь тот самый, который сможет устоять?

Впрочем, сейчас Майре пришлось выбросить из головы всю шелуху: ее уже дожидались на ступенях храма, в котором проходил ритуал отправления нового раба. Величественное, но запустелое, неживое здание будто срослось с корнями деревьев, укрывавших его от неба и любопытных глаз, — сплетенное хитрыми узелками и узорами из крепких жил, которым неведомо разрушение и гниль. А к безмолвию и холоду его жрецы и служители давно привыкли.

У входа Майре встретили те, кто сопровождал Эйнара, и с почтением провели ее в зал. Внутри не было никаких украшений и предметов быта, кроме жертвенного очага и хранилища, где лежали травы, артефакты и старинные записи. А крепкие многослойные стены не нуждались в декоре. Там уже собралось несколько жрецов постарше и служители, которые развели огонь в очаге.

Майре приблизилась к главному жрецу, крепкому старику с густой бородой и затерявшимися в складках бурой кожи глазами, склонила перед ним голову. Тот, не касаясь, провел ладонью над ее затылком, прикрытым шалью, а когда девушка выпрямилась, сказал ей на ухо заветные слова.

Она встала у разгоревшегося пламени и бесстрастно наблюдала, как ввели Эйнара. Парень был босиком и в одних штанах, амулет с него тоже сняли, и только шрамы остались на своем месте. Да еще появились новые, на плечах и спине, — видимо, в пути он все же пытался бунтовать, и стражам пришлось его усмирить. Зеленые глаза запали и потускнели, словно пыльное бутылочное стекло, лицо осунулось, светлые волосы спутались и висели свалявшимися комками. Он не смотрел ни на бывшую возлюбленную, ни на жрецов и служителей, будто в нем умер и страх, и протест, и обида. Неужели так скоро принял свою участь? Или еще на что-то надеялся?

Жрецы поднесли ему сосуд с дымящимся напитком и велели отпить, затем надрезали его ладонь и выпустили в колбу порцию крови. Напоследок молодого человека окурили благовонным дымом от очага, а потом страж взял его за плечи и повел к подвалу — именно здесь, на ступенях, окропленных кровью и осыпанных жертвенным пеплом, таился проход в междумирье. Парень плелся вперед механически, а его лицо, когда он в последний раз обернулся в сторону Майре, походило на восковую маску. Мысленно колдунья простилась с ним, как и с предыдущими рабами, но сейчас и впрямь ощущала что-то помимо сакрального спокойствия.