Собрав последние силы, Тойво уперся руками в землю и смог усесться, но из почвы вдруг вытянулось несколько длинных и гибких лоз, которые крепко-накрепко обхватили его и до крови содрали кожу на шее и запястьях. Он вскрикнул, видя, как кровь быстро утекает в землю и та упоенно выплевывает новые плотоядные лозы. Очередной росток и вовсе насквозь пробил его ладонь и пригвоздил Тойво к поляне, будто какую-нибудь муху на булавке.

А дальше потянулись совсем тонкие, заостренные живые нити, прошивающие все его тело и высасывающие соки, превращающие человеческое тело в корм для земли. Изуродованная нежить сгрудилась вокруг, и Тойво увидел лицо склонившегося над ним незнакомого парня. Тот поднял искривленный, похожий на крюк нож и ударил Тойво в живот, разворотив внутренности и обрекая на лишние минуты мучений.

А еще, прежде, чем рассудок затуманило дикой болью, Тойво заметил, как его убийца подошел к Томми и вознес нож уже над ним, но вдруг замер. Спустя пару мгновений он нанес удар, но не в живот, а в горло, так что кровь брызнула струей и Томми быстро затих навсегда, не приходя в сознание. Опять этому увечному гаденышу поблажки, даже сейчас, и только потому, что он таким родился!..

Наконец от конюха и его брата остались лишь окровавленные лоскуты одежды, но и те вскоре пропали в разверзнувшейся ямке, и теперь на поляне лежала только Берта. Силуэт ведьмы победно засветился и начал медленно растворяться в ночном воздухе.

Светловолосый парень наблюдал за этим безмолвно, как под гипнозом, но вдруг дернулся и произнес:

— А что теперь будет с этой девицей?

— Что будет? — пожала плечами призрачная Майре. — Останется дурочкой, пустой оболочкой, которая способна есть, пить, спать, но не разговаривать и думать. А что, Томми ведь жил ненамного лучше и не особенно жаловался! Правда, Берту, вероятно, вскоре станет некому кормить и обихаживать: ведь завтра мы пойдем за ее отцом! Но это уже не наша забота, Эйнар…

— Но дочка же не причастна к тому, что сделал отец и его слуги, — растерянно возразил Эйнар.

— Поверь, яблочко от яблони недалеко падает! К тому же, милый, иного способа проникнуть в ее тело просто не было! Успокойся, на колдовском пути тебе еще много раз придется делать непростой выбор, — заметила колдунья и мягко потрепала его по волосам. Он с усилием улыбнулся ей, и вскоре силуэт растаял окончательно.

Эйнар долго смотрел ему вслед, в темное небо, очищенное от багряного зарева. Лес, вдоволь наевшийся, безмятежно дремал, умывшись росой, избавившись от нечистот и укрывшись чистым зеленым одеялом без единой капли крови.

Крепкий сон господина Петтери прервал гул ветра, стук сорвавшихся ставней и распахнувшегося окна. Жена только пробормотала что-то и снова зарылась в подушку, а староста больше не мог уснуть — через окно донеслось лошадиное ржание, такое громкое и отчаянное, будто в конюшню забрался вор или, хуже того, поджигатель. Не на шутку встревожившись от этой мысли, Петтери слез с кровати, зажег свечу, надел куртку и брюки поверх исподнего и пошел во двор.

Дыма он не учуял, и в первый миг это успокоило хозяина. Но животные волновались все больше, и Петтери быстро направился к конюшне, сразу решив дать хороший нагоняй Тойво — тот в последнее время порядком распоясался и работал спустя рукава.

Однако там староста не нашел ни самого конюха, ни его полоумного брата. Он тщательно осмотрел конюшню — вдруг какой-нибудь лесной хищник прорыл лаз? — но не нашел ничего подозрительного, в то время как лошади не успокаивались. И вдруг заметил в дальнем углу, посреди соломы, какой-то темный предмет. Поднеся свечу поближе, Петтери увидел, что это бархатная шаль его дочери Берты, подаренная родителями.

Выскочив из дома второпях, он не заглянул в ее спальню. А вдруг она пошла куда-то вместе с этим прощелыгой Тойво? Что если он замыслил против хозяина какую-нибудь подлянку и втянул Берту?

От этой мысли кровь бросилась старосте в лицо, и он яростно вцепился в свои тонкие волосы. Но хладнокровие взяло верх, к тому же он не желал будить и пугать жену. Подняв шаль, староста поднес ее к лицу и принюхался, будто рассчитывал напасть на след подобно гончему псу. Однако от знакомой шали пахло странно, не по-здешнему, а каким-то заморским цветком, впитавшим энергию солнца, вина, жирной плодородной земли. От этого запаха у Петтери слегка закружилась голова и потеплело в груди, так что все переживания отступили на миг.

Но затем аромат показался ему знакомым… и неприятным, тревожным, даже угрожающим. Стены конюшни еще помнили этот запах, они были им помечены как больное обреченное дерево значком дровосека.

— Не может быть, — прошептал господин Петтери, — она не могла вернуться!..

Не могла… и все же вернулась, выбралась из воды, трясины или адского пламени. Эта девка вернулась и оставила свою печать на его дочери, на его владениях, пока хозяин спал рядом с женой как дитя! Черт возьми, если бы это происходило с кем-то другим, Петтери, возможно, даже посмеялся бы…