К удивлению Шерли, сэр Филипп последовал ее совету и в конце сентября приехал в свое поместье.

Почти сразу он посетил Филдхед, и первый его визит стал отнюдь не последним. Сэр Филипп объехал соседей и заявил, что ни под одной кровлей не чувствует себя так хорошо, как под массивными дубовыми балками серого брайрфилдского дома. По сравнению с его собственными хоромами это было довольно скромное и убогое жилище, но баронету оно нравилось.

Впрочем, вскоре сэра Филиппа перестали удовлетворять беседы с Шерли в ее отделанной дубовыми панелями гостиной, всегда полной гостей, и ему лишь изредка удавалось найти свободную минуту, чтобы показать хозяйке последнее произведение своей плодовитой музы. Ему хотелось побыть с мисс Килдар наедине среди живописных лугов или увлечь ее на берега тихих вод, но Шерли остерегалась подобных прогулок вдвоем, и тогда сэр Филипп стал приглашать ее в свои владения, в свой знаменитый лес, где имелось немало укромных уголков, – и в лесной чаще, разделенной быстрым потоком Уорфа, и в долинах, орошаемых спокойным Эйром.

Подобное настойчивое внимание к мисс Килдар не осталось незамеченным. Пророческая душа ее дядюшки предвкушала блестящее будущее. Он уже представлял, как вскоре сможет сидеть, небрежно закинув ногу за ногу, и со смелой фамильярностью будто вскользь упоминать о «своем племяннике-баронете». Из «сумасбродной девчонки» Шерли сразу превратилась в «разумнейшую женщину». В беседах с глазу на глаз со своей супругой мистер Симпсон теперь называл племянницу не иначе как «исключительной особой, с причудами, зато очень умной». Он стал обращаться с ней с преувеличенным вниманием: почтительно вставал, чтобы открыть или закрыть для нее дверь, наклонялся, чтобы подобрать носовой платок, перчатку или какую-нибудь другую вещицу, небрежно оброненную Шерли. Сам же при этом багровел от усилий и порой страдал головными болями, посколько нагибаться приходилось часто. Иногда мистер Симпсон отпускал многозначительные шуточки о превосходстве женской хитрости над мужской мудростью или долго и путано извинялся за какую-нибудь нелепую ошибку в оценке тактического искусства «некоей персоны, что живет не в дальних краях, а здесь, поблизости».

Племянница видела маневры мистера Симпсона, однако принимала его намеки равнодушно. Похоже, она не понимала, к чему он клонит. Когда же мисс Килдар напрямую говорили о предпочтении, которое выказывает баронет, она отвечала, что, видимо, нравится ему, как, впрочем, и он ей; она даже не подозревала, что такой родовитый человек – единственный сын гордой любящей матери, единственный брат обожающих сестер – может быть настолько добр и благоразумен.

Время показало, что сэр Филипп действительно увлечен Шерли. Наверное, он почувствовал в ней то самое «странное очарование», которое заметил и мистер Холл. Сэр Филипп все чаще искал общества Шерли, ясно показывая, что оно сделалось для него необходимостью. К тому времени над Филдхедом повисла необычная атмосфера: в комнатах витали самые смелые надежды и изматывающие тревожные опасения. Обитатели этих комнат беспокойно бродили по тихим полям вокруг поместья, чего-то ждали, отчего нервы у всех натянулись до предела.

Одно было ясно: сэр Филипп не из тех, кем можно пренебрегать. Он отличался любезностью и если не обладал блестящим умом, то, по крайней мере, глупцом не являлся. Это о Сэме Уинне мисс Килдар могла с презрительной горечью сказать, что его чувства низменны, вкусы грубы, а манеры вульгарны; баронет же был иным. Он обладал чувствительной душой, искренне любил искусство, хотя и не очень хорошо в нем разбирался, а кроме того, был во всех отношениях настоящим английским джентльменом. А что касается знатности и состояния, то лучшего Шерли не могла и желать.

Поначалу она посмеивалась и беззлобно подшучивала над неказистой внешностью сэра Филиппа. Он походил на мальчишку – невысокий, тщедушный, с невыразительным лицом и рыжеватыми волосами. Впрочем, вскоре она оставила свои насмешки и даже сердилась, если кто-нибудь нелестно отзывался о его виде. Шерли утверждала, что у сэра Филиппа «весьма приятная наружность» и «его душа намного ценнее, чем римский профиль кудри библейского Авессалома или стать Саула». Правда, она еще поддразнивала его за увлечение поэзией, но подобные шутки позволяла только себе и больше никому.

В общем, положение дел достигло той точки, когда, похоже, полностью оправдывалось мнение мистера Йорка, высказанное однажды Луи Муру:

– Ваш брат Роберт либо дурак, либо просто сумасшедший. Пару месяцев назад я бы побился об заклад, что у него на руках все козыри, а он вдруг начинает колесить по округе, а потом застревает в Лондоне на столько дней! Вот вернется и увидит, что все пропало, игра закончена. Вы же знаете, Луи, «В делах людей прилив есть и отлив, с приливом достигаем мы успеха; но если вдруг упустишь миг, вовек он не вернется»[101]. Я бы на вашем месте написал Роберту и напомнил ему об этом.

– У Роберта имелись виды на мисс Килдар? – спросил Луи, словно эта мысль впервые пришла ему в голову.

– Я сам подсказал ему эти виды, и он вполне мог бы их осуществить, потому что Шерли он по душе.

– Как сосед?

– Не только. Я видел, как она меняется в лице и краснеет, стоит только упомянуть его имя. Говорю вам: напишите Роберту и велите скорее возвращаться. Как ни крути, он-то получше этого баронетика!

– А не считаете ли вы, мистер Йорк, что домогаться руки богатой женщины слишком самонадеянно и недостойно для почти нищего выскочки?

– Ох, простите! Если у вас такие высокие понятия и чрезмерно утонченные чувства, то я замолкаю! Сам я человек простой, практичный, а если Роберту угодно отдать бесценный клад сопернику, какому-то жалкому аристократишке, мне-то какое дело? В его годы, на его месте и с его возможностями я бы вел себя по-другому. Никто – ни баронет, ни герцог, ни даже принц – не увел бы у меня любимую без боя! Но вы, гувернеры, всегда такие важные и серьезные, с вами советоваться все равно что со священниками.