Слово отозвалось в груди, будто кто-то тронул изнутри тончайшую струну. Метка. Якорь души. То, что укажет путь к одному конкретному безумцу в мире, где даже север с югом договориться не могут. К чёрту драму — работает и ладно.

Я запихнул в себя очередной кристалл, выдохнул и поднялся. В голове зашумело, как во время взлета самолета — то ли от перегрузки, то ли от того, что сила внутри немного поменяла оттенок. Мир на мгновение стал чётче, линии на печати резче, воздух гуще. Фарид посмотрел оценивающе:

— «Готов? В центр».

Я шагнул внутрь круга. Под ногами мягко шаркнула земля. В центре — маленький камень-«король», на него и встал, широко по-горилльи балансируя плечами. Фарид зашёл за край, положил ладони на северный и южный «зубцы», и я почувствовал, как печать ожила. Не вспыхнула, а именно ожила, будто у неё завелось сердце, и оно забилось в одну ноту с моей грудью.

— «Дыши ровно», — глухо сказал он. — «На один мой вдох — два твоих. На выдохе — отпускай. На вдохе — держи».

Он щёлкнул ключом.

Меня подхватило.

Сначала — тихий толчок, как если бы кто-то снизу оттолкнул меня пальцем. Потом — второй. Потом всё разом рассыпалось: я стоял, но в то же время уже не стоял, я здесь, но меня уже тянуло вверх и вверх — это больше не направление, а состояние. Тело осталось в круге, а сознание — нет. Я даже успел отметить, что «вылет» не похож на сон или на чужую иллюзию: нет липкости, нет вязкой ваты. Это — чистый, холодный, почти радостный взлёт.

Я вырвался из себя и полетел. Через кроны, между рыхлых облаков — выше и выше. Зелёно-серая поверхность снизу свернулась в складку, распрямилась в карту. Ощущение было настолько восхитительным, что я расхохотался — во весь голос, хотя голоса у меня уже не было. Ещё миг, и я смотрел на мир глазами низкоорбитального спутника. Контуры материков лежали как на ладони. И в глубине привычных человеческих знаний отозвалось старое доброе: «Европа — вот она». Полоса Атлантики, дуга Средиземного, тёмное зеркало Альп. Я завис примерно над центром — если кому-то очень надо, ткнул бы пальцем и сказал: «Бывшая Франция, центральная часть». Смешно, конечно, говорить «бывшая», если подо мной все та же самая планета, что и раньше, которую слегка перелепили в другую, но очертания — как в школьном атласе остались практически прежними. Спасибо, память.

И тут я ее увидел: тончайшая красная нить, вырастающая из меня, точнее, из того места, где я есть, и тянущаяся вниз. Сначала бледная, как капилляр под кожей мира. Потом ярче. Я протянул «руку», и будто сам стал нитью, налился цветом. Она оторвала меня от Европы и повела на юго-восток. Аравийский рог проскочил, как собачий клык на щеке планеты. Африка развернулась гигантским тёмным парусом. И нитка, уже горящая, как свежая рана, тянула меня вдоль восточного побережья… ниже… ещё ниже… пока с правой стороны, как выскочившая из тумана мелочь, не выплыл остров. Не мелочь, конечно — гигант, но рядом с континентом любой остров — ребёнок. Мадагаскар. Красная нить ткнулась в него, в его северную часть, и вспыхнула так, что на миг цвет вышел за края.

— «Нашёл…», — успел я подумать. Или произнести. И тут же меня, как из катапульты, швырнуло обратно. Никакой плавности — лоб в мир, мир в лоб, и вниз, вниз, вниз, пока я снова не оказался в теле, стоящем в центре круга с десятком метров узоров под ногами.

Я открыл глаза. Воздух ворвался в лёгкие, как в бездонную бочку. Плечи ещё вибрировали в такт угасающей печати. Фарид, упершись ладонями в землю, выглядел так, будто только что на себе протащил полпланеты. Пот блестел на скулах, дыхание было редким и глубоким.

— «Ну?» — кашлянул он.

— «Европа. Центральная часть — бывшая Франция — это где мы. А он…», — я на секунду зажмурился, как будто мог удержать веками последнюю вспышку красного. — «Он на Мадагаскаре. Север острова. Нить — как прожектор. Пока держит».

Фарид молча сел на пятки, закрыл глаза — то ли прислушивался к моим словам, то ли запоминал. Я же в этот момент думал совсем о другом. Франция, значит. И этот факт меня, мягко говоря, удивил. Ибрагим утверждал, что мы в Южной Америке, а я сейчас видел совсем другую картину. Так где же правда? Если я сейчас в сне-иллюзии, то какой смысл показывать мне Францию? Они же прекрасно и дословно знают обо всем, что мне говорил Ибрагим, и что говорил я ему. Я сам эти воспоминания не раз показывал во снах. Это глупо и идиотизм какой-то. До этого они в подобной глупости замечены не были. Или были? Хм. Сложный вопрос. Нелогичные и можно сказать глупые сны у меня тоже бывали. Но здесь как-то уж слишком топорно.

С другой стороны, если это реальность, то тогда получается, Ибрагим мне соврал. Но зачем? В чем смысл? Разве что-то поменялось бы, если бы он вместо Южной Америки назвал Европу? Не понимаю. Тоже как-то не стыковалось с логикой. Как ни посмотри, но бред бредом. Но все эти рассуждения никак мне в итоге не помогут. Так я сейчас в иллюзии или в реальности? Ибрагим соврал, или я сейчас вижу тупость оператора сна? М-да. Загадка из загадок.

Впрочем, есть еще один важный факт. До этого таких объемных снов у меня не было. Никогда. И не только объемных, но и настолько натуральных и четких. Вкус, цвет, магия, да все выглядело неотличимо от реальности. Да. Есть и куча странностей. Непонятная война изгоев. Фарид, выскочивший как черт из табакерки в самый удачный момент. Эта его теория о прошлом Земли. В общем, много всего странного. М-да. И что в итоге? А хрен его знает.

Я наверно еще долго размышлял бы о различных вариантах. Но в этот момент Фарид наконец очнулся от раздумий и оборвал и мои размышления. Он уверенно кивнул, как человек, который наконец получил недостающий пазл.

— «Значит, путь ясен, как и наш план», — сказал он. — «Идём к ближайшим горам. Там — гнёзда. Если повезёт — найдём молодых и попробуем приручить. Грифоны плохо держат над морем, но они умны и выносливы. На них пересечем Средиземное море и дотянем до Африки. Если перелет прервут — сядем на рифы, отдохнём и снова в небо».