Пробормотав под нос ругательства, я вышел. Только дверь хлопнула за спиной — и, пожалуй, несколько громче, чем я хотел.

На улице посветлело. Туман расползался, из-за крыш лезло бледное солнце, и где-то в очередной раз заорал петух — тоскливо и неуверенно.

Комариная плешь, значит… Что ж, весьма вдохновляющее название.

На пригорке, с которого открывался вид на Комариную плешь, я простоял, наверное, минут пять. Стоял и смотрел на открывающуюся мне картину.

Внизу лежало болото — плоское, бурое, необъятное. Кочки, поросшие жёсткой рыжей травой, торчали из жижи, как плешивые макушки утопленников. Между ними стояла вода — мутная, ржавая, покрытая маслянистой плёнкой, в которой не отражалось даже небо. Кое-где из жижи пёрли гнилые стволы — берёза ли, осина ли, сам чёрт не разберёт, Голые, чёрные, без единого листа, как обглоданные кости. А вонь стояла такая, что я невольно отвернулся и вдохнул носом назад, в сторону леса. Хвоя, которой тянуло из лесу, по сравнению с болотной вонью казалась французскими духами.

Плешь. Подходящее слово. Именно плешь — голая, мокрая, паршивая. Несколько вёрст этой дряни, до самого горизонта. А посреди и правда был остров.

Большой — с версту в поперечнике, не меньше. Деревья на нём стояли плотно, тёмные, густые, и кроны сливались в одну сплошную массу, будто кто-то воткнул в трясину огромный кусок леса. Лес выглядел мрачным даже отсюда. Издали казалось, что остров темнее, чем всё вокруг, — будто он вбирал в себя свет, а отдавать не собирался.

Ведьмин остров.

Я повернулся.

За спиной рядом с Буяном стоял Прошка. Пацан держал повод обеими руками и с опаской косился на жеребца, который, впрочем, вёл себя на удивление смирно. Видимо, запах болота отбивал у него кусательное настроение.

— Всё, — сказал я. — Бери коня и двигай домой. Не балуй и смотри, чтоб не укусил.

Прошка кивнул, шмыгнул носом и полез в седло. Лез неуклюже, но цепко — крепкий пацан, справный.

Точное положение Плеши мне указал этот самый Прошка. Ерофеич молчал, как камень, а Григорий, когда я его спросил, посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и сказал только: «Не ходил бы ты туда, барин. Сгинешь». Что в переводе с григорьевского означало длинную речь о безрассудстве, опасности и бессмысленности затеи.

Но Прошка — Прошка был другого склада. Мальчишка, которого хлебом не корми, дай сунуть нос, куда не просят, за гривенник и дорогу показал, и язык за зубами держать пообещал, и даже проводить вызвался. Я, недолго думая, взял коня, посадил Прошку впереди седла и отправился в путь.

Вот только за сборами — порох проверить, оружие почистить, слегу вырубить, сам не заметил, как день перевалил за середину. А пока проехали «короткой дорогой через лес», которую показал Прошка, пока объехали овраг, в котором Прошка клялся и божился, что видел аж трёх мертвяков, пока добрались до места…

Словом, когда я стоял на пригорке и смотрел на болото, солнце висело уже низковато. Пожалуй, через пару-тройку часов и смеркаться начнёт. А в темноте по болоту — это уже не прогулка. Это похороны.

Но деваться было некуда. Я уже здесь, и отступаться нет резона. Призрак не стал бы указывать мне дорогу ради забавы. Там на острове явно было что-то для меня очень важное. Я этого не знал — чувствовал. И было у меня ощущение, будто после посещения острова жизнь моя разделится на «до» и «после».

Прошка между тем забрался-таки в седло, утвердился, подобрал поводья и посмотрел на меня сверху вниз с видом полководца, обозревающего поле битвы.

— Барин, а вы точно один пойдёте? — спросил он. — Может, я с вами? Я лёгкий, не провалюсь.

— Нет, Прошка. Домой езжай. И — запомни: где я, ты не знаешь. Ясно? Коня — на конюшню, напои и накорми. А будут доставать — скажешь, что все вопросы ко мне, как вернусь.

— Ясно, барин, — пацан кивнул и замялся. — А если не вернётесь?

— Вернусь.

— А если…

— Прошка!

— Понял, барин!

Он ткнул Буяна пятками — тот фыркнул, но пошёл, — и через минуту оба скрылись за деревьями. Стук копыт на лесной тропинке быстро стих, и я остался один.

С болота тянуло тухлой водой и гнилой травой. Грудь привычно перехватывал ремень штуцера. На спине — солдатский ранец, с которым ещё в кадетстве хаживал. В нём — Лепажи и терцероль, в промасленную бумагу завёрнутые. Чтоб не потерять и не замочить смертельно, ежели провалюсь. Там же лежала фляга с водой, немного еды, кремень, огниво и та самая фляжечка, что Настасья передала. На бедре — сабля, в руках — слега.