Кузьма снова повалился в мешки, обмяк — я видел его краем глаза, он лежал с открытыми глазами, с приоткрытым ртом, и не шевелился. Егор так и лежал после удара без сознания. Снаружи оборвался мат деда Игната — на полуслове, будто ему заткнули рот, — значит, и через стены достало…

Паралич. Полный паралич, иначе это никак не назвать.

Григорий стоял у столба, вцепившись в него обеими руками, белый, как мука на полу мельницы. Он держался из последних сил, но даже ему было не под силу поднять зажатый в руке пистоль.

Это что ж, всё, получается?

Я разозлился и бросил все силы на то, чтобы сдвинуться с места. И у меня, как ни странно, это получилось! Рык давил, мял, выкручивал мышцы, но я пошевелился. Медленно, через силу, как в дурном сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места, — но смог!

Сцепив зубы, я попытался нащупать разум этого создания, и, как только ухватил собственный дар, стало вдруг легче. Ненамного, но, кажется, этот эффект можно усилить… Ну-ка, постараемся…

Тварь тем временем повернула голову к Кузьме. Тот лежал ближе всех — беспомощный, с открытыми глазами, в которых стоял ужас. Мертвяк рыкнул что-то ещё и двинулся к нему — неторопливо, уверенно, вразвалочку. Добыча никуда не денется, торопиться некуда.

Ну, нет, морда мертвяцкая! Кузьму я тебе не отдам!

Я оторвался от стены. Каждый шаг давался как через болото — ноги не слушались, мышцы выли, но я переставлял их, один за другим, стискивая зубы так, что, кажется, эмаль захрустела. Пальцы нащупали рукоять сабли.

Шаг. Ещё один. Ещё. Стиснув зубы, до помутнения сознания я впивался в собственный дар, ухватившись за него, будто за спасательный круг — и это работало.

Тварь нагнулась над Кузьмой, и когтистая лапа потянулась к горлу пацана. Да хрен тебе по всей морде!

Преодолев оставшиеся три шага, я стиснул зубы, размахнулся и рубанул.

До шеи мне было не дотянуться, потому я ударил по руке — по предплечью, наотмашь, вложив в удар всё, что осталось. Клинок врезался в мёртвую плоть, рассёк до кости — но так и не разрубил совсем. А потом тварь повернулась ко мне.

Быстро. Чудовищно быстро для такой туши — мгновенно, всем телом, как кошка. Я даже удара не успел увидеть. Просто мир крутанулся, и я оказался на полу, в нескольких шагах от того места, где стоял, с тупой, давящей болью в левом боку. Тварь отмахнулась от меня одним движением лапы — как от мухи — и этого хватило, чтобы отшвырнуть меня в другой конец мельницы. Я попытался встать и застонал. Рёбра. Если не сломаны, то точно треснули. Каждый вдох отдавался болью.

А тварь, меж тем, снова повернулась к Кузьме.

Я не знаю, как мне удалось встать во второй раз, как я пересилил боль и какие силы для этого использовал… Да и неважно это было. Бросившись вперёд, я снова размахнулся и ударил. Только на этот раз — по ноге, под колено, туда, где проходило сухожилие. Может этой мертвячине и удалось обмануть смерть, но анатомию она не обманет: чтобы стоять, существу нужны ноги. И от этого никуда не денешься.

Левая нога твари подломилась, и та тяжело рухнула на колено. Башка оказалась на одном уровне со мной, я выхватил верный терцероль, и, уперев стволы в затылок монстру, спустил сразу оба курка.

Двойной выстрел в упор. Грохнуло так, что мир выключился — звук, свет, всё исчезло на мгновение, и осталась только отдача, ударившая в запястье. Череп мертвяка лопнул, морду разнесло, горячее и мокрое хлестнуло мне по лицу, залило глаза и рот, и я, кажется, заорал, но не услышал собственного крика, потому что в ушах стоял звон, а на груди лежали шесть пудов обмякшего мяса.

Рычание оборвалось. Вот только паралич никуда не делся.

Я лежал под мёртвой тушей и не мог даже вдохнуть — настолько тяжёлой она оказалась. Попытался столкнуть её, не смог и застонал от боли в многострадальных рёбрах.

— Барин! — послышался голос Григория, хриплый, далёкий, как из-под воды. — Живой?

— Снимите… эту… дрянь… — прохрипел в ответ я.

Пришедшие в себя Кузьма и Григорий навалились на тушу и таки сдвинули её в сторону, сбросив с меня на пол. Я вдохнул — полной грудью, жадно, и тут же скрючился от боли в рёбрах. Тело свело приступом кашля.

Откашлявшись, я сел и огляделся. Мельница выглядела как поле боя — собственно, она им и была. Мешки раскиданы, на полу — труха и мука, на стенах — бурые пятна, пороховой дым висит слоями в полосках света… Рядом — огромная туша с развороченной башкой.

Егор у жерновов пришёл в себя, сидел, держась за голову, и тихо, сосредоточенно матерился. У меня отлегло. Живой, значит…

В полоске света я разглядел тушу подробнее. Клочья одежды на плечах оказались остатками некогда белой рубахи, впереди на отвратительно раздутом пузе — фартук. И деревянный крестик на бечёвке, впившейся в толстую шею.

— Мельник, — проговорил присевший рядом на корточки Григорий. — Авдей. Здоровый был мужик и при жизни, а мёртвым, видать, ещё здоровее стал. Отъелся. — Григорий сплюнул. — Я его три года назад последний раз видел. А потом исчез. Теперь, стало быть, понятно, куда делся…