Тварь вскочила и оскалилась. Пасть разинулась так, что, казалось, можно засунуть в неё голову, чего я, впрочем, делать не собирался. Бросилась — низко, стелясь над землёй, как живая борзая на зайца, только вот за зайца сейчас был я. А мне не нравилось быть зайцем.

Отступив в сторону, я повернул корпус и ударил саблей. Наотмашь, по шее, как бил мертвяков на мельнице, вкладывая всё тело, разворачиваясь на опорной ноге, с оттяжкой. Вот только удар, который какого другого мертвяка пополам бы развалил, не оказал на мёртвую борзую никакого воздействия. Клинок вошёл — и застрял. Так же, как с волком было. Да что ж это такое-то, а?

Вот только если с волком клинок застрял в позвонках, то у этой дряни шея оказалась покрыта чем-то, чего я раньше у нежити не видел: кожа затвердела и пошла какими-то пластинами, бугристыми, жёсткими, как панцирь жука. Сабля засела на полпути, заклинилась между пластинами, и я, стиснув зубы, упёрся сапогом твари в бок и рванул обеими руками, пытаясь высвободить клинок.

Тварь дёргалась, молотила лапами по земле, разбрасывая листья и кости, пасть лязгала в вершке от моего колена, а сабля всё не выходила. Пахло — о, как пахло! — гнилью, псиной и чем-то ещё более кислым и мерзким, отчего горло перехватило.

Рванув собаку вбок, я удачно провернул её тушу, и за спиной грохнул выстрел. Голова твари дёрнулась, из-под хитиновых пластин брызнуло бурое — и тело обмякло. Хороший выстрел. Нет — отличный, чтоб её! Варвара всадила пулю в полутьме, с десяти шагов, точно в голову трепыхающейся собаке. Девочка стреляла лучше половины моих мужиков в Малом Днище! Правда, боюсь, это о моих мужиках говорило больше, чем о девочке, ну да ладно.

Я наконец-таки выдернул саблю из обмякшей туши — с хрустом, с чавканьем, от которого я, кажется, уже даже не морщился — и тут из-за поваленного дерева на меня кинулся мертвяк.

Свежий, быстрый, не чета тем полуразложившимся доходягам, которых мы стреляли на дороге. Этот жрал хорошо и часто — по нему было видно: мышцы не усохли, руки были крепкими, и двигался он так, как не должен двигаться мертвяк, — резко, ловко, с какой-то звериной грацией.

Я встретил его саблей — рубанул от плеча поперёк груди, глубоко, до позвоночника. Тварь дёрнулась, посмотрела на меня — и полезла дальше как ни в чём не бывало. Ну да, конечно. Грудная клетка мертвяку ни к чему. Сердце не бьётся, лёгкие не дышат. Хоть пополам его разруби — голова-то целая. Вот только попасть по голове из той позиции я не мог никак, а мертвяка нужно было хоть как-то затормозить.

Он рванулся вперёд, вцепился мне в рубаху, потянул на себя. Ткань затрещала. Я уклонился от разинутой пасти, инстинктивно поддал ему коленом в живот — бесполезно, боли он не чувствовал, зато я чуть не свалился, поскользнувшись на чьих-то рёбрах. Я поменял тактику: ногой под колено, подсечка, тварь завалилась на спину — и я вбил клинок ей в голову, через глазницу. Хрустнуло. Тварь дёрнулась и затихла.

Я выдернул саблю, обернулся — и едва успел отскочить. Следующий мертвяк прыгнул на меня, присев на четвереньки и оттолкнувшись от земли всеми четырьмя конечностями, как лягушка, и если бы я не дёрнулся вбок, тварь приземлилась бы мне на плечи. Она грохнулась рядом, на четыре кости, развернулась мгновенно — и я рубанул. По руке, у плеча, наотмашь. Почти отсёк — рука повисла на лоскуте, мертвяк завалился набок, я шагнул, пинком перевернул его на живот и рубанул по шее. Раз, другой. Голова отделилась от тела, и мертвяк затих.

— Штуцер! — крикнул я, подхватывая с земли свой, разряженный и бросая его Варваре. — Заряжайте!

Она поймала — и тут же зашуршала, заряжая. А я повернулся к следующему непокойцу, который уже лез из кустов, низко, на четвереньках, скаля зубы.

Ещё один. И ещё. Два сразу — я рубанул первого по ногам, подсёк, добил, второй налетел сбоку, я ушёл перекатом, вскочил — рёбра полоснуло болью так, что в глазах потемнело, и рубанул сверху вниз, разваливая череп. Из-за спины грохнул выстрел — Варвара сняла ещё одного, который полз к нам справа, между корнями, прижимаясь к земле, как ящерица. Потом ещё выстрел — уже из моего штуцера. Попала. Снова в голову.

Девочка стреляла, как на учениях. Молча, без крика, без истерик, без единого лишнего движения. Кузьма бы позавидовал. Я бы, возможно, тоже. Если бы на зависть было время.

На меня бросились сразу трое непокойцев, и на какой-то миг я даже запаниковал. Однако один запнулся о корень и рухнул, дав мне секундную передышку, второго я сбил с ног сам, ударив сапогом в грудь, а третьему с первого удара срубил башку сильным ударом в плоскости. Тот рухнул, а я поспешил к его товарищам, барахтающимся на земле, и в три удара саблей окончательно их упокоил.

Фух. Всё, что ли?

Я стоял посреди оврага, тяжело дыша, по локоть в мертвяцкой слизи, и слушал. В ушах стучала кровь, рёбра ныли, правое запястье жгло после удара о хитин — но вокруг было тихо. И тишина была та настоящая, не затаённая. Я аккуратно потянулся даром — и ничего не почувствовал. Абсолютно.

Что ж, кажется, отбились.

Я перевёл дух и посчитал мертвяков.

На дне оврага лежало одиннадцать тел. Две мёртвые борзые — раздувшиеся, хитиновые, с крокодильими пастями, и девять мертвяков-людей — быстрых, ловких, откормленных и совсем не похожих на обычную нежить. Шестерых порубил я, двоих сняла Варвара. Восемь-три, стало быть, включая борзых, и все в нашу пользу. Неплохой счёт. Особенно для двоих без укрытия на дне оврага, набитого костями.