Позади ехала свита — егеря, слуги, все те, кто должен был делать козодоевскую охоту комфортной и приятной. Кавалькада двинулась по дороге к лесу, и со стороны, полагаю, зрелище было то ещё: помещики в охотничьих сюртуках, слуги с ружьями, пыль из-под копыт — и впереди всех девушка в брюках и рединготе, верхом по-мужски на горячем жеребце.

Варвара пристроилась рядом со мной. Ехали шагом, не торопясь — до места, как объяснил Козодоев, было версты три, и торопиться было некуда.

— Как спалось на новом месте, Александр Алексеевич? — спросила она, и тон был лёгкий, светский, как будто мы ехали не на кабана, а на пикник.

— Отлично, — ответил я. — Давно так не спал. Даже не слышал, чтоб мертвяки за стенами скреблись. Отвык от тишины уже, знаете ли…

— У нас тоже скребутся, — она чуть улыбнулась. — Просто стены толще. А так — то же самое.

Мы помолчали. Кони шли бок о бок, Буян косился на Варвариного жеребца и, кажется, прикидывал, можно ли его укусить или не стоит.

— А вы вообще как, Александр Алексеевич, — Варвара повернулась ко мне, — охотитесь? Или это не ваше?

— Приходилось, — сказал я. — Хоть и не таким… экстравагантным способом. Но, если честно, охоту не люблю. Не люблю просто так время тратить да животину почём зря губить. Когда дело есть, когда зверь нужен для пропитания — это одно. А ради забавы…

Я пожал плечами.

— То есть людей вам губить проще? — спросила Варвара, и в голосе её не было упрёка — скорее любопытство. Тёплое спокойное любопытство человека, которому по-настоящему интересен ответ.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня прямо, без улыбки.

— Знаете, Варвара Михайловна, — сказал я, — некоторые люди хуже животных. Их и не жалко вовсе.

Варвара усмехнулась. Едва заметно, одними уголками губ.

— Пожалуй, — проговорила она, — в этом я с вами соглашусь.

Поле открылось за перелеском — длинное, широкое и заросшее прошлогодней травой по колено. С одного края темнела густая стена леса. С другого — тоже лес, но реже, с прогалинами. Между ними — версты две открытого пространства, ровного, как стол, если не считать нескольких кочек и кустов. В отделении, ещё верстах в трёх, лес был совсем уж густым и высоким.

Козодоев поднял руку, кавалькада остановилась. Из леса доносились звуки — далёкие, приглушённые крики, стук трещоток, лай собак. Загонщики работали. Правда, когда именно они поднимут зверя, было загадкой. Мог и час пройти, а могли и минуты.

— Ну вот, — Козодоев огляделся с видом полководца, обозревающего поле перед битвой. — Скоро выгонят. Рассредоточьтесь, господа, не кучкуйтесь. Стреляйте, когда будете уверены. Под чужую лошадь и выстрел — не лезть, я предупреждал.

Мы разъехались. Я остался на правом фланге, Варвара — рядом, Сабуров — левее, Бобров с Мошниным — по центру. Козодоев — чуть позади, на пригорке, обозревать поле. Лошади нервничали, пряли ушами. Буян под мной переступал, грыз удила — чуял зверя, или просто дурил, с ним не разберёшь.

Крики в лесу приближались. Собачий лай стал надрывнее, злее. Что-то затрещало в подлеске — ломалось, хрустело, будто сквозь чащу ломился тяжеловоз.

— Есть! — заорал Козодоев с пригорка. — Выгнали! Готовьтесь, господа!

Из леса, проломив кусты, вылетел кабан.

Здоровенный матёрый секач, чёрный, покрытый грязью и ветками, с маленькими злыми глазками и клыками, загнутыми вверх. Пудов на восемь, не меньше. Зверь выскочил на поле, замер на мгновение, оценивая, куда бежать, — и рванул через траву, к дальней кромке леса. Уйти назад ему не давали загонщики, а на нас он бежать отказывался, опасаясь лошадей.

— Пошёл! — заорал кто-то, и всё пришло в движение.

Я дал Буяну шенкеля, и конь рванул с места — зло, резко, будто только этого и ждал. Вокруг загрохотало копытами, закричали, захлопали выстрелы. Бобров пальнул первым — раньше всех, когда до кабана было шагов сто, и пуля, понятное дело, ушла в молоко. Мошнин выстрелил следом — с тем же успехом. Кабан летел через поле, низкий, стремительный, прижав уши, — и скорость у него была такая, что лошади едва поспевали.

Ветер бил в лицо, трава хлестала по сапогам, под копытами гудела земля… Я прижался к шее Буяна и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь. Азарт. Тот самый, который я вроде бы не любил, который считал пустой тратой времени и глупой забавой, — он накатил, как волна, подхватил и понёс, и в этот момент мне было плевать и на Козодоева, и на серу, и на всё остальное. Только ветер, конь и зверь впереди.

Сабуров поравнялся с кабаном слева, вскинул ружьё на ходу — выстрел! Промах. Зверь дёрнулся, вильнул, но не остановился. Мошнин, отставший, пальнул ещё раз — и попал, кажется, но куда-то в заднюю часть, потому что кабан взвизгнул, но только прибавил ходу, злой и раненый.

Мы с Варварой вырвались вперёд — Буян нёс, как чёрт, а Варварин жеребец, не отставая, летел рядом, ноздря в ноздрю, и я мельком видел её лицо — раскрасневшееся, с горящими глазами, за спиной летят косы…

Вот до кабана сотня шагов… Полсотни… Тридцать…