И тут зверь сделал то, чего от него никто не ждал.

Резко остановившись — так, что копыта прочертили борозды в земле, — кабан развернулся и бросился на нас.

Восемь пудов бешеной свинины, с клыками и налитыми кровью глазами, летели нам навстречу, и расстояние между нами сокращалось так быстро, что думать было некогда.

Я осадил Буяна. Конь встал, заскользил копытами по мокрой траве, — но встал, и я, пока он ещё скользил, вскинул штуцер к плечу, нашёл мушкой чёрную, несущуюся на меня тушу, и выстрелил, понимая, что на второй выстрел шанса у меня не будет.

Грохнул выстрел, в плечо ударило отдачей, а кабан, будто получив по рылу своему гигантским молотом, рухнул. В каких-то десяти шагах от нас, зарывшись головой в землю и подняв фонтан грязи и травы. Дёрнулся, засучил ногами — и затих.

Наповал.

Вот только на этом приключения не закончились.

Уж не знаю, чего испугался жеребец Варвары Михайловны — близости ли зверя, близкого ли выстрела, — неизвестно, да только факт оставался фактом. Горячий, нервный жеребец взвился на дыбы, отчаянно взоржав — и понёс. Я видел, как Варвара натянула поводья, пытаясь осадить коня, но тот закусил удила и нёс её через поле, прочь, к дальнему лесу, и с каждой секундой расстояние между нами росло.

Я оглянулся. Все остальные — Сабуров, Бобров, Мошнин, Козодоев, егеря и слуги — безнадёжно отстали, растянулись по полю и были от нас далеко. Никого рядом. Только я сам.

Я всадил каблуки в бока Буяну и бросился за Варварой.

Буяну будто передалось моё нетерпение и беспокойство. Конь мчал вперёд: зло, размашисто, с хрипом, выкладываясь так, будто за нами гнался мёртвый волк. Ветер хлестал в лицо, трава расступалась под копытами, и я видел впереди жеребца Варвары — тёмное пятно, мелькавшее между кустами, — и светлую фигурку в седле, вцепившуюся в гриву.

Девушка пока держалась. Не кричала, не визжала — лишь изо всех сил сражалась за свою жизнь. Молодец, девочка, так держать! Только бы не упала. Только бы не…

Линия деревьев стремительно приближалась. Тёмная стена леса, кусты, подлесок — и жеребец нёсся прямо туда, не разбирая дороги, в ушах стоял грохот копыт и свист ветра, и расстояние между нами сокращалось, но слишком медленно…

Жеребец Варвары влетел в подлесок. Я — следом, пригнувшись к шее Буяна, ветки хлестнули по лицу, по плечам. И тут я увидел — земля впереди обрывалась. Не пологий склон, не спуск — обрыв. Овраг!

Жеребец Варвары, отчаянно заржав, снова встал на дыбы в попытке затормозить… Варвара вылетела из седла, как тряпичная кукла, перелетела через коня и, вскрикнув, исчезла за краем обрыва.

Я осадил Буяна. Конь заскользил копытами по сырой глине, взрыл землю и встал в двух шагах от обрыва, храпя и мотая башкой. Жеребец Варвары, освободившись от наездницы, шарахнулся в сторону и ломанулся обратно через кусты.

Я соскочил с Буяна, подбежал к краю и выругался. Фигурка в песочном рединготе стремительно исчезала внизу.

Выругавшись снова, я перехватил штуцер, и, не раздумывая, прыгнул следом.

Склон оказался круче, чем выглядел. Нога поехала по мокрой глине, я попытался схватиться за куст — куст вырвался с корнем, — и я полетел. Кубарем, через голову, ломая ветки, продираясь сквозь кусты, и каждый удар отдавался в рёбрах так, что из глаз сыпались искры. Земля, небо, земля, небо… Потом спина впечаталась во что-то твёрдое, из лёгких вылетел воздух, и я остановился. Лежал, хватая ртом воздух, а сверху сыпалась земля и прошлогодние листья.

— Уф…

Жив? Жив. Штуцер? В руке. Рёбра? Болят. Ну, это не новость…

Шипя от боли, я опёрся на штуцер, не без труда поднялся на ноги и огляделся.

Я оказался на дне оврага. Вокруг был лес — такой густой, что кроны смыкались наверху, и свет почти не проникал вниз. Хотя на поле было ясное утро, здесь стоял сумрак, густой и тяжёлый, как в погребе. Тихо. Ни ветра, ни птиц, ни далёких голосов сверху. Как будто отрезало — будто овраг проглотил нас и захлопнул пасть.

В нескольких шагах правее послышался тихий, сдавленный стон. Я поспешил на звук, прихрамывая и морщась от боли в многострадальных рёбрах.

Варвара лежала на боку у корней поваленного дерева. Редингот был перепачкан, косы растрепались, на щеке — ссадина. Девушка пыталась подняться, упиралась рукой в землю и морщилась, шипя от боли.

Я шагнул к ней — и тут под сапогом моим что-то хрустнуло.

Я посмотрел вниз. Кость. Белая, гладкая, обглоданная начисто. Не ветка, не корень — кость. Я присмотрелся, и по телу, от затылка до поясницы, пробежал холодок.

Костей вокруг было много. Очень много. Мелкие, крупные, разбросанные в палой листве, наполовину вдавленные в землю. Рёбра, позвонки, что-то длинное — бедренная? — и, чуть дальше, полузасыпанный листвой череп. Не человечий. Олений, кажется. Рога торчали из земли, как коряги.