Не факт, что мудрёное слово народ понял, но обстановка явно разрядилась. Кто-то хмыкнул, кто-то хихикнул, а Дед Игнат выдал трёхэтажный комментарий, цензурная часть которого сводилась к тому, что зайцев он и без леса словить может, а вот некоторым молодым стоило бы подтянуть штаны и не позорить деревню перед барином. Фраза получилась длинная, витиеватая и сопровождалась такими эпитетами, что вихрастый парень в заднем ряду покраснел до ушей. Даже я с трудом подавил улыбку.

— Теперь второе, — продолжил я, дождавшись, пока дед выдохнется. — Из леса брёвна таскать — дело нужное, но медленное. А забор нам нужен скоро. Поэтому кто не в лесу и не в дозоре, — берёт инструмент и идёт разбирать брошенные избы у подножия холма.

Тут народ оживился. Зашевелились, закрутили головами.

— Я вчера посмотрел — начал объяснять я, — там минимум три избы стоят. Из тех, что разобрать проще, чем отремонтировать. Стены перекошены, крыши провалены, доброго слова не стоят. Толку от них никакого, только мертвякам лишнее укрытие. А вот брёвна и доски, из которых они сложены — вполне ещё годятся. Разбираем аккуратно и пускаем на частокол. Ближе, чем из леса, и не надо за ворота выходить.

Вот это мужикам понравилось. Одобрительный гул прошёл по толпе — не восторг, конечно, но заметное облегчение. Ломать старые избы — это понятно, это привычно, и, главное, это не в лес идти, где из-за каждого куста мертвяк скалится. Топором помахать на свежем воздухе, в двух шагах от деревни, на виду у баб и ребятишек — совсем другое дело.

— Степан, — позвал я, найдя взглядом мужика. — Ты плотник, тебе и командовать. Смотри, что ещё годное, что нет. Брёвна для частокола — отдельно, доски — отдельно. Гвозди, петли, скобы — всё собирать, ни один ржавый гвоздик чтоб в грязи не остался. Железо нынче на вес золота. Его к Кузьме сволочёте.

Степан кивнул. Впервые с нашего знакомства на его хмуром лице промелькнуло что-то, похожее на живой интерес. Работа по дереву, топор в руках — это его вотчина. Да ещё и в деревне, мертвякам под клыки не подставлаяясь. А то, что ещё и людьми покомандовать придётся… Да разберётся, думаю.

— Ну, вот и всё, собственно, — закончил я. — Григорий сейчас наберёт лесную партию, остальные — со Степаном. Кто через четверть часа без дела стоит — имейте в виду, в лесу людей чем больше — тем лучше.

Вот это подействовало лучше любых угроз. Мужики зашевелились и потянулись в разные стороны — кто за инструментом, кто к воротам. Степан уже распоряжался, показывая в сторону холма. Петруха побежал куда-то рысцой и по дороге чуть не уронил топор себе на ногу. Дед Игнат двинулся к воротам, где уже маячила фигура Григория, и на ходу продолжал свой монолог — причём, судя по интонации, перешёл от геморроя к грамотной внутренней политике в рамках отдельно взятого села.

Убедившись, что все принялись, если не за дело, то хотя бы за подготовку к нему, я повернулся к Ерофеичу.

— Пойдём-ка, потолкуем.

Мы отошли за угол избы. Утреннее солнце пригревало, от земли тянуло сыростью, на заборе напротив сидела ворона и наблюдала за нами с видом присяжного заседателя.

— Расскажи мне про Настасью, — сказал я. — Травницу нашу местную.

Глаза у Ерофеича мгновенно сделались масляные. На физиономии расплылась ухмылка — широкая, понимающая и немного ехидная.

— Что, барин, глянулась Настасьюшка? — протянул он медовым голосом, от которого захотелось приложить его чем-нибудь тяжёлым. — Дело понятное, девка справная, красивая, статная. Я б и сам, был бы помоложе, заглядывался. Ежели бы, конечно, не боялся, что Марфа кочергой по горбу огреет.

— Тьфу на тебя, Ерофеич, — поморщился я. — Не о том речь. Я сейчас Николая встретил…

Ухмылка сползла с лица старосты. Разом, как её и не было.

— Которого… того самого? — уточнил он, хотя и так всё понял.

— Того самого. Живой, здоровый, доски таскает. Шрам на руке зарубцевался. Говорит — Настасья выходила.

Ерофеич молчал. Сопел, мял шапку в руках, смотрел себе под ноги. Видно было, что разговор этот ему не нравился.

— Ну? — подтолкнул я. — Что молчишь?

— Дак что тут скажешь, барин… — заговорил он наконец, не поднимая глаз. — Да, Настасья у нас за травницу. Чуть кто животом мается — к ней бегут. Рожать кто надумал — к ней. Корова мычит, коза не доится — опять к ней. Руки золотые, и с головой всё в порядке, — он постучал себя по лбу. — Толковая девка, дюже толковая.

— И как покусали кого — тоже к ней, значит, да? — пристально посмотрел я на Ерофеича. Тот вздохнул.

— Ну… Да, барин.

Ерофеич оглянулся — быстро, машинально, хотя рядом, кроме вороны, не было ни души. И заговорил, понизив голос:

— Николай — третий ужо, барин. До него Митяй Косой был, ему мертвяк палец откусил. И Сидору хриплому ногу пожевали — тоже выходила. Его, правда, дурака такого, потом всё равно мертвяк пожрал… Но да. Получается такое у Настасьюшки. Только она всякий раз наказывает молчать строго-настрого. Никому. Ни полслова. — Ерофеич помолчал и посмотрел на меня исподлобья. — Да вы и сами, барин, понимаете, как оно. С ведунами да знахарями у нас строго. Скотину полечить, роды принять — оно ладно, церковь на такое глаза закрывает, коли лекаря нету. А вот мертвяцкая порча — совсем другая песня. Это уже, считай, ведьмовство. Дойдёт до наместника слух — добром не кончится. Ни для неё, ни для деревни.